Моя работа — считать. Поголовье лося, плотность популяции кабана, число незаконных порубок. Я, Фёдор, егерь этого лесничества. Я человек цифр, карт и инструкций. Но есть в моём лесу одна вещь, которую я боюсь считать. Куклы в сарае у Тихона.
Тихон — мой крест. Древний, как сам этот лес, отшельник, живущий в ветхой избушке на самом дальнем, заболоченном краю моего участка. По документам он не числится. Для начальства его не существует. Но я знаю, что он есть. И я знаю про его сарай.
Я видел их однажды, мельком, через щель в сгнивших досках. Десятки кукол. Они сидели и стояли на полках, в углах, свисали с потолка. Они были сделаны из переплетённых, узловатых корней, и каждая была ростом с годовалого ребёнка. И каждая была до ужаса похожа на человека.
Старый егерь, которого я сменил, предупреждал меня: «К Тихону не лезь. Он не трогает, и ты не трогай. Он свою работу делает». Какую работу, старик не сказал.
А потом в моём лесу начали пропадать люди.
Первым исчез грибник из райцентра. Ушёл по белые и не вернулся. Искали неделю. Пусто. Я списал это на медведя, на болото. В тайге такое бывает.
Но через пару дней, делая обход, я зачем-то свернул к избушке Тихона. Его самого не было. Но дверь в сарай была приоткрыта. Я заглянул внутрь. И увидел. На центральной полке, среди старых кукол, стояла новая. Я узнал её сразу. Она была одета в обрывок ярко-синей болоньевой куртки. Точь-в-точь как у пропавшего грибника.
Холод пробежал у меня по спине. Я должен был немедленно сообщить в полицию. Но слова старого егеря, «он свою работу делает», почему-то держали меня. Я решил подождать. Понаблюдать.
Я стал следить за Тихоном. Он не был похож на убийцу. Тихий, сгорбленный старик, он целыми днями бродил по лесу, что-то собирал, шептал себе под нос. Он разговаривал с деревьями, оставлял на пнях краюхи хлеба. Он был не маньяком. Он был… жрецом. Служителем этого леса.
Следующей пропала студентка-туристка. Сорвалась со скалы у Чёрного ручья. Тело так и не нашли. Через три дня я снова был у сарая Тихона. И снова — новая кукла. На её «шее» был повязан красный шнурок от туристического ботинка.
Моя душа, душа человека системы, требовала действий. Сообщить. Вызвать опергруппу. Скрутить старика. Но что-то другое, более древнее, моё чутьё егеря, говорило — не торопись. Ты видишь не всё.
И я решил увидеть всё.
Я устроил засаду недалеко от его избы. Я лежал в ельнике сутками, меняя позицию. И на четвёртую ночь я увидел.
Тихон вышел из избы. Он шёл не таясь, уверенно, как будто знал, куда идёт. Я — за ним. Он привёл меня в самую глухую, топкую часть леса, в место, известное как Волчья Падь. Там, на дне сырого оврага, заваленный буреломом, лежал человек. Браконьер из соседней деревни, которого я гонял уже не первый год. Видимо, попал в собственный капкан или просто свалился и сломал шею.
Я замер, ожидая, что Тихон начнёт кромсать тело или проводить какой-то тёмный ритуал. Но он сделал нечто иное.
Он сел рядом с телом. И заговорил с ним. Тихо, ласково, будто убаюкивая. Он извинился, что так долго шёл. Он рассказывал покойнику про лес, про птиц, про то, что зима в этом году будет снежная. Это было похоже на исповедь. Прощание.
А потом он начал работать. Он не доставал ножа. Он голыми, узловатыми пальцами начал вытягивать из сырой земли тонкие, гибкие корни. Корень за корнем. И начал плести.
Я лежал и смотрел, как в его руках, в свете луны, рождается тело. Он плёл его часами. Спину, грудь, ноги, руки. Это был не просто ком корней. Это была анатомически точная, невероятно сложная работа. Он был не колдуном. Он был скульптором.
Закончив, он подошёл к телу. Оторвал от рубахи браконьера пуговицу и вплёл её в грудь кукле, на место сердца. А потом склонился и тихо дунул в её приоткрытый, вырезанный из коры рот.
Я увидел. Я клянусь, я увидел, как лёгкая, серебристая дымка отделилась от тела мертвеца и плавно втекла в куклу. Тело на земле обмякло, будто из него вынули последний стержень. А кукла… она, казалось, вздохнула.
Тихон поднял её на руки, как ребёнка, и понёс в сторону своей избы.
Я остался один в овраге с пустым, никому не нужным телом. И я всё понял.
Тихон не убивал. Он спасал. Он был Кукольником. Пастырем заблудших, неприкаянных душ. Тех, кто умер в лесу один, без свидетелей, без прощания. Он находил их и давал им новое тело. Грубое, из корней, но тело. Сосуд, в котором их душа могла обрести покой, вместо того чтобы вечно скитаться по лесу голодным, злым призраком. Сарай его был не коллекцией трофеев. Это был хоспис. Приют для мёртвых.
Но что мне было делать с этим знанием? Передо мной лежало тело. Я был представителем закона, хоть и лесного. Я должен был сообщить.
На следующий день я пришёл к его избе. Я не стал таиться. Он вышел на крыльцо и посмотрел на меня своими спокойными, выцветшими глазами.
— Я всё видел, — сказал я.
— Знаю, — кивнул он. — Давно ждал. Устал я, Фёдор. Старый стал.
Он повёл меня в сарай. В полумраке на меня смотрели десятки пар глаз, вырезанных из дерева. Он показал мне на одну из кукол.
— Это Семён. Утонул в болоте в сорок шестом, когда плотину строили. А это девочка, заблудилась в буран, в семидесятых. Тела их так и не нашли. А я нашёл. Души их.
Он говорил о них, как о своих детях. А потом он подвёл меня к самой старой, тёмной кукле в углу.
— А это… отец твой, — тихо сказал он.
Я смотрел на куклу, и земля ушла у меня из-под ног. Мой отец. Промысловик. Ушёл в тайгу, когда мне было семь. И не вернулся. Пропал без вести. Я смотрел на эту фигурку из корней. На знакомый изгиб плеч. На пуговицу от его охотничьей куртки, вплетённую в грудь.
— Я нашёл его через год, — сказал Тихон. — Медведь задрал. Он сильно мучился. Душа его металась, злая была. Долго я его успокаивал. Теперь спит.
Я стоял перед последним пристанищем своего отца. И я должен был решить. Сообщить в полицию? Они приедут, заберут тело браконьера. Начнут расследование. Оцепят избу, изымут кукол как «вещдоки». Уничтожат их. Уничтожат этот приют. И десятки душ, включая душу моего отца, снова останутся без дома. Без тела. Без покоя.
Или… промолчать.
Я посмотрел на куклу-отца. На её грубое, но спокойное лицо. И я сделал свой выбор.
Я повернулся к Тихону.
— Мне нужно составить акт, — сказал я ровным, профессиональным голосом. — О том, что на моём участке появился медведь-людоед. Опасный. Придётся закрыть эту часть леса для посещения. На неопределённый срок.
Старик посмотрел на меня. И впервые за всё время я увидел в его глазах что-то похожее на улыбку. Он молча кивнул.
Я до сих пор работаю егерем. В моих отчётах Волчья Падь теперь — зона карантина. Опасная территория. Я сам слежу, чтобы никто туда не ходил. Я охраняю покой этого леса. И покой его мёртвых.
Иногда, делая обход, я оставляю на пеньке у избы Тихона краюху хлеба и кусок сала. Я не знаю, сколько ему ещё отведено. Но я знаю, что, когда он уйдёт, кто-то должен будет продолжить его работу. И мне страшно от того, что я, кажется, догадываюсь, кто это будет.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#мистика #тайна #философия #притча