Илья задержался на совещании, и это спутало все карты. Он мчался по вечерней Москве, зажимая под мышкой длинный картонный тубус — каталог выставки Сутина, о котором мама, Лидия Петровна, мечтала несколько месяцев. Он представлял себе этот вечер: начищенный до блеска мамин сервиз, душистый запах ее борща с чесночными пампушками, заветная тема для разговора, отложенная до праздника. Только они двое. Так было заведено все эти годы, с тех пор как не стало отца.
Он влетел в подъезд, чувствуя знакомое щемящее чувство вины. «Наверное, волнуется», — подумал он, представляя, как мама ходит по квартире, поглядывая на часы. Лифт поднимался мучительно медленно. Он достал телефон, чтобы предупредить, что уже здесь, но звонок сбросился.
Дверь в квартиру была приоткрыта. Это было первым странным знаком. Вместо запаха еды его ударил в нос едкий, знакомый с молодости запах дешевых сигарет «Ява». В прихожей, на вешалке, где обычно висел только его запасной халат, болтался чей-то помятый пиджак.
Сердце у него упало. В гостиной было накурено, будто в курилке. На столе, рядом с нетронутой кастрюлей борща, стояли три пузатые бутылки дешевого вермута «Золотая осень», тарелка с огрызками соленых огурцов и шкурками от колбасы. Лидия Петровна, в своем нарядном синем платье, сидела между двумя своими подругами. Илья знал их: вечно ноющая Валентина и резкая, как уксус, Раиса. Они были изрядно выпивши.
— Сынок! Наконец-то! — голос матери прозвучал громко и неестественно весело. — А мы уж думали, ты нас в такой день забыл!
Илья замер на пороге, сжимая в руке свой подарок. Его идеальный, выстраданный вечер рассыпался в прах.
— Мам, а мы же договаривались… — начал он, и сам услышал, как голос у него сорвался на фальцет.
— А что такого? — перебила Раиса, пуская струю дыма в потолок. — Скучали по твоей мамаше. Решили скрасить ее одиночество. Она тут одна, как перст.
Слово «одиночество» повисло в воздухе, тяжелое и обидное. Илья смотрел на мать, пытаясь поймать ее взгляд, понять, но она избегала его глаз, смущенно теребя край скатерти.
— Лидочка, а ты говорила, он у тебя самый заботливый, — ехидно вставила Валентина, ковыряя вилкой в салате. — А на юбилей оставил тебя одну. Мы вот не оставили.
Илья все понял. Это был не просто визит. Это был укор. Молчаливый, но подготовленный спектакль, где он играл роль неблагодарного сына. Его тихие вечера, его звонки, его попытки быть рядом оказались невидны на фоне этого пьяного, громкого «участия».
— Я хотел провести этот вечер с тобой, мам, — проговорил он, и от тишины в комнате его слова прозвучали как выстрел. — Как всегда. Наедине.
— Ну, так проводи, — отмахнулась Раиса, наливая себе еще вермута. — Мы тебе мешать не будем. Мы посидим тихонько.
Но они уже всем своим видом мешали. Их присутствие впивалось в него занозами. Лидия Петровна с внезапной дрожью в руке налила и ему в граненый стакан.
— Выпей с нами, Илюш. Не кисни. Вечно ты на работе, вечно дела… А я тут одна старею.
В горле у него встал ком. Он мог накричать, выгнать этих женщин, устроить скандал. Но он видел в глазах матери не только вызов, но и настоящую, старую боль. Ту самую боль, которую он, как ему казалось, лечил все эти годы. И эти две женщины с вермутом были ее криком — самым некрасивым и ранящим из всех возможных.
Он молча поставил тубус с каталогом на стул в прихожей. Дорогой подарок вдруг показался ему бесполезным хламом.
— Знаешь, мам, я, пожалуй, пойду, — тихо сказал он. — Раз вы… хорошо проводите время.
Он не стал ждать ответа, развернулся и вышел. Дверь закрылась, заглушив возмущенный возглас Раисы: «Вот воспитание! Мать на юбилей!»
Он спустился вниз, сел в машину, но не завел ее. Руки сами опустились на руль. Он сидел и смотрел на освещенное окно маминой гостиной. Там, за одним столом, сидели две его матери. Одна — та, которую он знал и любил, которая ждала его с каталогом Сутина. И другая — одинокая, обиженная женщина, которая позвала на свой праздник самых громких и некрасивых гостей — свою обиду и его вину.
Он не мог просто уехать. Взяв телефон, он написал сообщение: «Мам, я в машине внизу. Подожду, пока они уйдут. Нам нужно поговорить. Только вдвоем».
Ответа не пришло. Но спустя минут десять штора на кухне чуть колыхнулась. Он увидел, как мать отодвинула край шторы и на мгновение посмотрела вниз, в темноту, где сидел он. Всего на секунду. Этого было достаточно.
Он завел мотор и отъехал в ближайший сквер, чтобы ждать. Теперь он понимал: их хрустальная ваза дала трещину. И латать ее придется долго, бережно, и совсем не так, как он себе представлял.
