Через два дня на утреннем осмотре врач, по-видимому, оставшись довольным прогрессом Джека, объявил, постучав стетоскопом о ладонь:
– Ну что же, инспектор, с сегодняшнего дня можете потихоньку вставать. Для начала – несколько шагов по палате, не больше. Не переусердствуйте. И только с помощью.
Слова «с помощью», вероятно, подразумевали санитара или медсестру. Но прежде чем врач успел отворить дверь и позвать кого-то из коридора, Фрайни, читавшая у окна, отложила книгу и встала.
– Я помогу. Мы справимся, – негромко сказала она. Врач, уже успевший привыкнуть к странностям этой пары, пожал плечами, коротко кивнул и отправился продолжать обход.
Первый подъём с постели был головокружительным. Мир поплыл, пол пол ним закачался. Джек, невольно схватился за плечо мисс Фишер, чувствуя, как напряглись под тонким платьем её мышцы. Она снова была его якорем, удерживающим его в реальности, которая норовит уплыть из-под ног.
– Не спешите, – её голос был спокоен. – Дышите ровно. Один маленький шаг. Вот так. Ещё один.
Путь от кровати до кресла у окна показался Джеку марафонской дистанцией. Они двигались медленно, как в странном, болезненном танце. Он, чуть согнувшись, прижимая руку к бинтам на ноющей ране; она – прямая, несущая его вес без даже намёка на усилие. Джек чувствовал запах её духов, смешанный с запахом мыла, и этот запах был теперь для него синонимом безопасности.
Их целью было кресло у окна, в котором она недавно читала. Когда он, наконец, опустился в него, дрожа от напряжения и слабости, это показалось величайшей победой. Он сидел, глядя на солнечный двор больницы, и просто дышал, наслаждаясь тем, что видит что-то кроме выбеленных стен и потолка палаты.
– Отлично, – удовлетворённо сказала Фрайни. – Теперь отдохните немного.
Джек кивнул, слишком уставший, чтобы говорить, и она принялась за дело.
Сдёрнула с больничного тюфяка и бросила на пол ветхие, исстиранные, пропахшие едким мылом казённые простыни. А затем достала из сумки, давно ждавшей своего часа под кроватью, новые, из сине-серого шёлка, и такую же наволочку. Следом на свет появилась и новая подушка.
С той же практичностью, с какой она делала ему перевязки, Фрайни принялась перестилать кровать Джека. Он услышал за спиной тихий шелест тонкой струящейся ткани, обернулся и обомлел, наблюдая, как больничная койка, на которую мягкими, блестящими волнами ложился струящийся шёлк, на глазах превращалась во нечто роскошное, нежное и очень её.
И тут его осенило. Эта палата. Его покой. Его уединение.
В ушах Джека зазвучали слова медсестры, зашедшей к нему в палату в тот самый первый день, когда он очнулся: «…Уж на что наш главный врач строгий, но и он перед ней не устоял…» Он подумал тогда лишь о том, что ей разрешили остаться. Но сейчас, по-новому взглянув на эти стены, отделявшие его от шума и чужих взглядов, он всё понял.
Отдельная палата для раненого инспектора? Небылица. Викторианская полиция не баловала своих такими привилегиями. Он по опыту знал, что его место было в общей палате на 8-10 человек, где он лежал бы, беспомощный и жалкий, среди чужих вздохов и стонов, где каждое его движение, каждая гримаса боли были бы публичным достоянием. Где не было бы ни этого покоя, ни Фрайни, сидящей у его кровати всю ночь.
Всё это – тишина, уединение, внимание главного врача, почтительное отношение медсестёр – было куплено. Куплено ею. Её деньгами, её влиянием, её настойчивостью.
Она хорошо знала его и знала его потребности – не только физические, но и душевные. Она знала, как он горд и как ненавидит выставлять напоказ свою слабость. И она создала для него этот тёплый защитный кокон, этот островок безопасности, где он мог болеть, страдать и выздоравливать, не теряя своего достоинства.
Фрайни закончила заправлять постель и повернулась к нему. Увидела его ошеломлённое лицо. Ни слова не говоря, она подошла к креслу и встала рядом, положив ладонь на его плечо, и тоже посмотрела на застеленную кровать.
– На таких простынях лучше спится, – произнесла она просто, как если бы объясняла, почему небо голубое. – А сон – лучшее лекарство.
Джек накрыл своей ладонью её руку, лежавшую на его плече.
– Фрайни... – его голос сорвался. Он хотел сказать «спасибо», но слово казалось до смешного, до неузнаваемости маленьким для того, что она для него сделала.
Она наклонилась, и её губы на мгновение коснулись его волос.
– Я знаю, Джек, – тихо сказала она. – Я знаю.