Эта история зрела во мне, как семя железного дуба, и вот готова прорасти. Приготовьтесь. Мы попадаем в тенистый мир, где дым избушки пахнет не только щами, но и колдовством, а в лесной чаще слышен скрежет когтей о камень, а не только пение птиц.
---
Дым от печки стелился по полу избушки, будто живой, обтекая ножки стола и цепляясь за половики. Он пах смолой, сушёным дурманом-травой и старой древесиной. В горнице было трое: я, Бабка Зима, да мой внук, Ваня. Не кровный, подобранный на опушке, где тварь лесная кости перемалывает. Молчаливый паренек, с глазами, в которых застыли осенние туманы.
Ваня сидел на лавке, чинил лапоть, а я у окна, слушала, как лес поёт свою вечернюю песню. И вдруг песня оборвалась. Смолкли сверчки, утих ветер, даже огонь в печи притих, прижался к поленьям. Только тяжёлое, мерное постукивание нарушило тишину. Словно кто-то огромный и каменный брёл по лесу, ударяя посохом о землю.
Ваня поднял голову, пальцы его сжали кочедык* до побеления костяшек.
— Не смотри, — тихо сказала я, не отрывая взгляда от окна, за которым сгущалась тьма. — Дверь не откроем, сколько ни стучи.
Но стук не приближался. Он замер у края леса, там, где старая верба склонилась над ручьем. И потом до нас донеслось. Не рычание, не рёв. Шёпот. Глухой, как перекатывание валунов в глубине земли, полный такой древней мощи, что стены избы задрожали.
— Ведунья... Отдай... Моё...
Ваня аж подпрыгнул. Глаза его стали круглыми, полными ужаса.
— Это ко мне, — прошептал он, и в голосе его не было вопроса, лишь уверенность, горькая, как полынь.
Я знала. Знала с того дня, как нашла его спеленутого в узорчатом, не здешнем полотне, а рядом на земле — отпечаток, будто из гранита вырубленный. Не человек и не зверь. Дитя Камня. Забрала я его, спрятала от мира, выходила травами да заговорами. Но кровь не спрячешь. Она всегда найдет свою родню.
— Никто тебя не отдаст, дитятко, — сказала я, вставая. Кости хрустели, будто сухие сучья. — Но слушать надо. Чтобы знать врага в лицо.
Я накинула на плечи платок, вышла на крыльцо. Воздух был густой, неподвижный, словно вода в стоячем озере. Луны не было, только звёзды холодным светом сеяли сквозь рваные тучи. У кромки леса, в тени вербы, стояла фигура. Высокая, в два раза выше мужика, сложенная из темного, шершавого камня. Сквозь щели в её теле пробивалась тусклая, землистая заря. Глаз не было, лишь две глубокие впадины, из которых на меня смотрела пустота тысячелетий.
— Ведунья, — повторил Каменный. Его голос был похож на обвал где-то глубоко под землей. — Он — плоть от плоти Горы. Он — наш. Ты украла его, пока мы спали.
— Он был ребёнком, брошенным на погибель, — ответила я, и голос мой, старый и высохший, прозвучал странно громко в этой давящей тишине. — Я дала ему кров и имя. Он мой теперь.
Каменный сделал шаг вперед. Земля содрогнулась.
— Имя? — он изверг это слово с таким презрением, что мне стало холодно. — У него есть Имя. Данное Камнем-Отцом. Он — Сердце Горы. Без него наш сон становится беспокойным. Камни шевелятся. Недра стонут. Верни его, или мы стряхнем с себя этот лес, и твоя хижина станет пылью.
Из-за моей спины вышел Ваня. Бледный, но с поднятой головой.
— Я никуда не пойду, — сказал он, и голос его не дрогнул.
Каменный замер. Казалось, он не ожидал, что Дитя осмелится говорить с ним.
— Ты не понимаешь, что ты такое, Сердце Горы. Ты — ритм, что усмиряет пламя в нашем чреве. Ты — сон, что не дает нам рассыпаться в песок. Ты — память камня. Без тебя мы... просыпаемся. А пробуждение наше — это землетрясение.
Ваня смотрел на него, и я видела, как в его глазах боролись страх и странное, глубинное узнавание.
— Уйдите, — сказала я твердо. — Он не принадлежит вам.
Каменный склонил свою каменную голову. Это был жест не покорности, а окончательного решения.
— Мы даем тебе один цикл луны. На следующее полнолуние мы придём. И заберем свое. Или сотрем с лица земли все, что посмело встать на нашем пути.
Он развернулся и медленно, с тем же мерным стуком, скрылся в чаще. Лес будто выдохнул. Застрекотали сверчки, зашумели листья. Но это был уже другой лес. Напуганный. Злой.
---
Следующие дни были похожи на приготовление к ненастью, которое не приходит. Ваня замкнулся в себе. Он мог часами сидеть на завалинке, глядя на свои руки, будто впервые видя их. Я же не сидела сложа руки. Ходила к болотным кикиморам, старым и злым, выменивала у них советы на заговоренные бусы. Летела к Ветру-брату, спрашивала, что видел он в каменных пустошах на севере. Рылась в своих ветхих свитках, в которых были записаны знания, забытые даже богами.
Правда, которую я узнала, была страшнее любой сказки для запугивания детей. Каменные, или Громовержцы Сна, как звали их в древних свитках, — не нежить, и не духи. Они — древняя раса, старше, чем леса и реки. Они спят в недрах земли, и их сон поддерживает равновесие мира. А Сердце Горы... это не просто титул. Это особое существо, рождающееся раз в тысячу лет в человеческом облике, но с душой камня. Оно — якорь, не дающий Громовержцам пробудиться в ярости и разрушить всё вокруг.
Ваня был таким якорем. Украденным у них в младенчестве.
— Бабка, — как-то вечером сказал он, глядя на огонь в печи. — Когда тот... Каменный говорил... я чувствовал, как будто глубоко под землей что-то огромное ворочается. Как будто у меня в груди камень, и он отзывается на их зов.
— Это твоя кровь, Ваня, — ответила я, помешивая зелье в котле. Оно шипело и пахло грозой. — Но кровь — не приговор. Человеком ты рос, человечью пищу ел, человечью любовь знал. Это тоже сила.
— Какая уж там сила, — горько усмехнулся он. — Против целой горы.
— Сила выбора, дитятко. У них — мощь. У нас — хитрость, да воля. Посмотрим, чья возьмет.
Но ночи становились все беспокойнее. По лесу прокатывался глухой гул, с деревьев осыпалась листва, а из колодца пахло серой. Каменные будили друг друга. Их сон подходил к концу.
В ночь перед полнолунием я вызвала Ваня в горницу.
— Вот, — сказала я, протягивая ему медальон из темного дерева, внутри которого перекатывалась капля застывшей смолы, смешанной с моей кровью и пеплом от сожженного свитка. — Это скроет тебя от их взора. Пока он на тебе, они не увидят в тебе Сердце Горы. Ты будешь для них просто человеком.
Он взял медальон, повертел в руках.
— А что будет с лесом? С тобой? Они же сдержат слово.
— Со мной они еще не скоро справятся, — я усмехнулась, и в голосе моём зазвенела сталь. — У меня свои козыри в рукаве. А лес... лес переживал и не такое. Спрячься в каменоломне за рекой. Там их сила слабеет, камень там мертвый, изъятый из живота земли. Дождись рассвета.
Ваня посмотрел на меня, и в его глазах я прочла всё: и благодарность, и страх, и ту самую каменную решимость, что прорывалась сквозь человеческую оболочку.
— Хорошо, бабка. Сделаю, как скажешь.
Он ушел в свою каморку, а я осталась сидеть у огня, слушая, как нарастает гул под землей. Они шли.
---
Полная луна висела в небе, как выщербленный серебряный щит. Воздух дрожал. Я стояла на пороге своей избы, опираясь на посох, на котором был вырезан лик Чернобога. В руке я сжимала мешочек с землей, взятой с семи могил самоубийц.
Они вышли из леса не спеша. Не один, а пятеро. Пять каменных исполинов, чьи тени падали на мою избушку, словно грозя поглотить её. Земля под их ногами проседала.
— Ведунья, — прогремел тот, что был впереди. — Где Сердце Горы?
— Ушёл, — просто сказала я. — Ищите. Может, найдёте.
Каменный замер. Пустые глазницы были устремлены на меня.
— Ты лжешь. Мы чувствуем его близость.
— Чувствуете эхо, — парировала я. — Отголосок прошлого. Его здесь нет.
Один из исполинов поднял свою каменную руку и ударил ею по старому дубу, что рос на окраине поляны. Дуб с треском рухнул, будто тростинка.
— Тогда мы сотрём это место с лица земли, как и обещали.
Я вздохнула. Пора.
Я швырнула мешочек с землей перед собой и воткнула в него посох.
— Земля мертвых, встань на защиту живых! — крикнула я, и голос мой зазвучал на десять молодых, полный древней власти. — Духи падших, встаньте стеной!
Из земли, куда упал мешочек, повалил черный густой туман. Он клубился, сгущался, и из него стали проявляться бледные, полупрозрачные фигуры. Тени тех, кто ушел из жизни с отчаянием в сердце. Они молча встали между мной и Каменными, их безглазые лики были обращены к исполинам.
Каменные замедлили шаг. Мертвечина, пусть даже и духовная, была им противна. Она разъедала их сущность, как ржавчина.
— Ты играешь с силами, которые тебя поглотят, ведунья, — прорычал предводитель.
— Вся моя жизнь — игра, — ответила я, чувствуя, как силы покидают меня. Удерживать духов было всё тяжелее.
И в этот момент я увидела его. Ваня. Он стоял на краю поляны, у старой ограды. Медальон висел у него на шее. Но он не прятался. Он смотрел на Каменных, и лицо его было спокойным, решительным.
— Ваня, нет! — крикнула я.
Но он уже срывал с шеи медальон.
Ярость Каменных вспыхнула с новой силой. Духи мертвых заколебались под напором их гнева.
— Сердце Горы! — проревел исполин. — Вернись к нам!
Ваня сделал шаг вперед. Потом ещё один. Он шёл к ним, не сводя с них глаз.
— Я иду, — сказал он тихо, но так, что все услышали. — Но на моих условиях.
Он остановился в двух шагах от предводителя.
— Вы заберете меня, но вы даете клятву Камнем-Отцом. Этот лес, эта изба, эта ведунья... они останутся неприкосновенны. Никто из вашего рода не ступит сюда больше ногой. Никто не причинит им зла. Клянётесь?
Каменный склонил голову. В его каменной груди что-то глухо щелкнуло.
— Клянёмся. Камнем-Отцом и сном Горы.
Ваня обернулся ко мне. И улыбнулся. Впервые за долгие дни. Это была улыбка взрослого мужчины, принявшего свою судьбу.
— Прости, бабка. Не могу позволить, чтобы из-за меня погибло всё, что ты любишь. И... спасибо. За всё.
Он повернулся и шагнул навстречу Каменным. Те окружили его, и их каменные тела сомкнулись, скрыв его от моих глаз. Потом они развернулись и медленно, не оглядываясь, двинулись к лесу. Гул под землей стих. Давление в воздухе исчезло.
Духи мертвых растаяли в воздухе. Я рухнула на колени, плача от бессилия и гордости. Он спас нас. Ценой себя.
---
С тех пор прошло несколько лун. Лес снова запел свои песни. Изба стоит, как стояла. Иногда по ночам мне кажется, что я чувствую легкое, едва уловимое дрожание земли — словно чьё-то огромное сердце бьется глубоко-глубоко под землёй. Спокойно и ритмично.
А на завалинке, где он любил сидеть, лежит небольшой, гладкий камень. Тёплый на ощупь, будто на солнце грелся. Я кладу на него руку и знаю — мой Ваня, Сердце Горы, жив. И он охраняет наш покой. Как и обещал.
Он нашёл свой путь. И в этом пути он остался человеком. Пусть и с каменным сердцем.
*Кочедык – плоское изогнутое шило с деревянной ручкой для плетения лаптей.