Когда Наталью отправили домой, Светлана повела Аню в гостиную. Девочка дрожала, но слушалась. Дом словно поддерживал их — огонь в камине горел ровно, без треска, а в углу тихо сопел Мракобус, будто сторожил.
Светлана поставила на стол три восковые свечи.
— Смотри, Анюта, — сказала она мягко. — Эти свечи — как три стража. Они горят, чтобы тебя видеть и беречь. Ты ничего не бойся.
Она зажгла первую свечу, и пламя мягко качнулось.
— Это свет для тебя, девочка. Пусть защищает твой сон и твой путь.
Зажгла вторую.
— Это свет для дома. Чтобы сюда не входил тот, кто не зван и не нужен.
И третью.
— А это свет для той, что тебя тревожит. Чтобы ей найти дорогу туда, где ей давно положено быть.
Перед свечами Светлана поставила блюдце с кусочком хлеба и глиняную чашку молока.
— Усопшим всегда оставляют угощение, чтобы они не держались за живых. Покойнице нужно уйти с миром, а не тянуть тебя за собой.
Аня смотрела широко раскрытыми глазами, но уже не дрожала.
Светлана взяла девочку за руку и произнесла тихо, но твёрдо:
— Раба Божья Анна, отдай чужое, что не твоё. Пусть сладость останется в земле, а душа — в покое. Пусть огонь светит ей дорогу, а хлеб и молоко станут даром последним. Пусть уйдёт туда, где ей место, и не вернётся более.
Свечи качнулись, словно от лёгкого сквозняка. Пламя третьей свечи на миг стало выше остальных, будто кто-то действительно прислушался. В доме повисла тишина, даже камин перестал потрескивать.
Аня вдруг зевнула — искренне, по-детски. Глаза её закрылись, и она прижалась к Светлане.
— Мне легко, — прошептала она.
Светлана погладила её по волосам.
— Всё, милая. Теперь ты свободна.
Она дождалась, пока свечи догорят до половины, потом вместе с хлебом и молоком вынесла их во двор — и оставила под старой яблоней, сказав последнее слово:
— Земле — землю, душе — небо, живым — жизнь.
И только после этого почувствовала, как дом облегчённо вздохнул, а Мракобус довольно замурлыкал.
Утро началось с весеннего света. Снег за ночь ещё больше осел, с крыши падали тяжёлые капли, по дорожке к дому пробивалась первая трава. В доме стояла редкая для него тишина — спокойная, светлая.
Аня проснулась сама, без крика и тяжёлого дыхания. Она потянулась, как котёнок, и заулыбалась, увидев Светлану.
— Мне снилось… что я играю в саду. И никто меня не зовёт. Только птицы.
Светлана улыбнулась и тихо поцеловала девочку в макушку.
— Вот и хорошо. Теперь так будет всегда.
К полудню у ворот показалась Наталья. Она шла быстро, почти бежала, с тревогой и надеждой на лице. Увидев дочь на крыльце, румяную и улыбающуюся, женщина замерла, будто боялась поверить.
— Мам! — радостно крикнула Аня и бросилась к ней.
Наталья подхватила девочку, крепко обняла и заплакала — громко, облегчённо.
— Господи… ты здоровая, ты смеёшься…
Светлана стояла рядом, давая им время.
Наталья, всхлипывая, обернулась к ней:
— Я не знаю, как вас благодарить… Я уж думала… — голос сорвался.
Она торопливо вытащила из холщовой сумки банку свежего молока, керамичный горшочек со сметаной и кусок жёлтого домашнего масла, аккуратно завернутый в ткань.
— Вот, — сказала она с гордостью. — Всё от нашей Бурёнки, кормилицы. Настоящее, тёплое ещё.
Светлана приняла дары с лёгким поклоном.
— Спасибо, Наталья. Так и должно быть — от чистого сердца. Дом примет и не забудет.
Мракобус, сидевший у печи, довольно повёл хвостом и пробормотал:
— А я говорил: село у нас не бедное, а благодарное.
Наталья улыбнулась, погладила дочь по голове — та стояла рядом, румяная, живая, будто заново родилась.
— Пусть Бог хранит вас, — прошептала женщина. — И ваш дом.
Светлана кивнула.
— Хранит. Теперь и вас тоже.— Не благодарите, — мягко ответила Светлана. — Главное, что Аня теперь свободна. Но вы запомните: с кладбища никогда ничего не берут. Ни камешка, ни цветка, ни тем более сладостей. Это не игрушки.
Наталья кивала так, будто слова вырезались в её памяти навсегда.
Аня посмотрела на Светлану серьёзно и тихо сказала:
— Спасибо, тётя Света. Я больше не боюсь.
Дом в этот момент тихо заскрипел балками, словно тоже поддакивал. А в саду запела первая весенняя птица.
Мракобус, сидя на подоконнике, ухмыльнулся в усы и буркнул:
— Ну вот, хозяйка, теперь и люди будут к тебе тянуться. Началось.
Светлана знала: он прав. Это было только первое испытание.