Ольга обожглась чаем. Чашка выскользнула из рук, но она успела поймать. Горячие капли брызнули на джинсы. Она поставила чашку на стол и потрясла рукой.
Напротив сидела мать. Людмила Петровна устроилась в старом кресле, которое Ольга ещё не успела выбросить. Пружины под ней жалобно скрипнули. Рядом Вероника. Тушь у неё размазалась под глазами, она вытирала нос рукавом свитера.
— Чего молчишь? — мать смотрела на неё в упор. — Спрашиваю, обустроилась уже?
Ольга кивнула. Месяц прошёл после похорон. Открыла наследное дело, получила свидетельство от двушки в Измайлово. Не центр, конечно. Третий этаж, дом семидесятых годов. Но своя. Первая в жизни своя.
— Слушай, мы тут подумали с Вероникой, — мать положила руку дочери на колено. — Надо по справедливости поступить.
У Ольги живот свело. Она знала этот голос. Вот эту паузу перед главным.
— Папа твой поступил неправильно. Оформил всё на тебя одну. А у тебя своё жильё есть. Ипотека почти выплачена небось. А Вероника по углам мыкается. Снимает комнаты. Вот уже пять лет.
Вероника смотрела в пол. Ей тридцать пять, но выглядела она лет на двадцать пять. Худая, бледная. Лицо такое обиженное постоянно.
— Мам, квартиру отец мне завещал, — Ольга говорила тихо. — Через нотариуса. Всё по закону.
— Закон, закон. А по-человечески? Вероника же родная тебе. Ну пусть и от другого отца. Всё равно сестра.
— Я её почти не знаю.
— Вот именно что не знаешь. Потому что не хотела. Я новую семью создала, а ты нос воротила. Обиделась, что я от папы ушла.
Ольга молчала. Десять лет ей было тогда. Мать собрала два чемодана и уехала к мужчину, которого привела домой через полгода после знакомства. Оставила дочку с отцом. Отец работал на заводе по двенадцать часов. Варить, стирать, косички заплетать не умел.
— Мне десять было. Я ребёнок была.
— Тридцать два года прошло. Пора бы простить уже. Вот сейчас как раз момент показать, что ты взрослая. Передай квартиру Веронике. Тебе она не так нужна.
Ольга посмотрела на сестру. Та изучала ковёр. Считала, что ли, ворсинки.
— У меня одна квартира, — Ольга подбирала слова. — В ипотеке. Плачу восемь лет уже. Ещё два года платить. Эту вторую сдавать собиралась. Чтобы платежи закрывать. Иначе не потяну.
— А зачем тебе две на одну? — мать повысила голос. — Жадность это называется.
— Это называется последнее, что отец дал.
— Отец твой мог много чего дать, да не давал. На день рождения что дарил? Книжки. В лагерь отправлял? Нет. На море возил? Тоже нет. А теперь квартирой совесть чистит.
Ольга встала. Руки дрожали.
— Не говори так про него.
— Что я говорю? Правду что ли. Он виноват перед тобой себя всю жизнь чувствовал. Вот квартиру и завещал. Откупается. Но справедливости тут никакой нет. У Вероники вообще ничего.
Вероника подняла голову. Глаза красные.
— Я не прошу ничего, — сказала она тихо. — Но мама права. Как-то несправедливо.
Ольга села обратно. В ушах шумело. Они пришли не соболезнования выразить. Они пришли за квартирой.
— Слушайте, — она пыталась говорить ровно. — Я понимаю, у Вероники трудно. Но жильё мне отец оставил. Он хотел, чтобы мне досталось.
— Хотел, хотел. А откуда ты знаешь, что он хотел? Может, он просто не в курсе был, как у Вероники плохо дела. Если бы знал, поделил бы.
— Он знал. Я рассказывала ему.
Правда это была. Последние два года отец болел. Ольга приезжала каждую неделю. Лекарства покупала, обеды готовила, убиралась. Он много говорил тогда. Вспоминал жизнь, жалел, что развёлся с матерью. Плакал, что не смог дочери детство нормальное дать.
А за полгода до смерти позвонил.
— Оля, приезжай срочно.
Она примчалась. Думала, случилось что-то. А он сидел за столом с бумагами.
— Я квартиру на тебя оформил. Вот документы. После меня всё твоё будет.
— Пап, чего ты так говоришь? Поправишься ещё.
— Не поправлюсь. Врачи сказали всё. Хочу знать, что у тебя хоть что-то будет. Эти стены. Они твои. Старые, кривые. Но твои навсегда.
Взял её за руку. Кожа тонкая, как бумага. Вены синие просвечивали.
— Больше дать нечего. Только это.
Ольга заплакала тогда. А он гладил её по голове. Как в детстве, когда она с разбитыми коленками прибегала.
— Ты где витаешь? — голос матери вернул в реальность.
— Тут я.
— Тогда слушай. Неделя у тебя есть подумать. Узнай у юриста, как переоформить на Веронику. Это будет правильно.
— Не отдам квартиру.
Людмила Петровна встала. Лицо красное пятнами.
— Понимаешь, что говоришь? Отказываешься сестре помочь?
— Она не родная мне. Видела я её пять раз в жизни. Пять. Даже не знаю, где работает. Есть ли дети. Чем живёт.
— Ничем она не живёт. Ни мужа, ни детей, ни денег, ни крыши над головой. А у тебя всё есть. И ты жадничаешь.
— Не жадничаю. Защищаю своё.
Мать схватила сумку. Молния не застёгивалась. Она дёргала её, ругаясь себе под нос. Вероника послушно встала.
— Ладно. Уходим. Но разговор не закончен. Подумай над поведением. Мёртвых выше живых ставишь. Это грех.
Дверь хлопнула. Ольга осталась одна. Села прямо на пол посреди комнаты. Просидела так до вечера.
Две недели мать звонила каждый день. Утром, в обед, вечером. Ольга сначала не брала. Потом взяла один раз. Мать плакала в трубку. Говорила, что Вероника совсем плохо. Что выселяют из комнаты. Что денег нет вообще.
Ольга слушала. Молчала. Потом положила трубку. Руки тряслись.
Открыла контакт Вероники. Набрала сообщение.
«Вера, давай встретимся. Поговорим нормально. Без мамы»
Палец завис над кнопкой отправки. Ольга смотрела на экран. Потом стёрла текст. Заблокировала номер.
Пошли сообщения от матери.
«Бессердечная ты. Папа в гробу перевернулся бы»
«Вероника плачет каждый день»
«Губишь будущее человеку»
Ольга читала. Не удаляла. Перечитывала ночью, когда не спалось. Гуглила цены на квартиры. Прикидывала, сколько стоит её двушка. Может, продать? Разделить деньги?
Нет. Отец хотел, чтобы квартира осталась. Не деньги. Квартира.
Через три недели в дверь позвонили. Ольга открыла, не глядя в глазок.
На пороге стояла мать. Одна. Без Вероники. Лицо злое, губы поджатые.
— Пустишь или нет?
Ольга отступила. Мать прошла в комнату. Села в то же кресло. Достала из сумки конверт.
— Нашла в вещах отца. Читай.
— Мам, я не хочу разговаривать.
— Читай, сказала.
Ольга взяла конверт. Бумага плотная, хорошая. Внутри листок с неровным почерком. Похоже на отцовский. Буквы с наклоном влево.
«Оля, если читаешь, значит меня нет. Квартира твоя. Но если у Вероники трудности будут, помоги. Она тоже семья. Не моя, но твоя через маму. Будь мудрее. Папа»
Ольга читала. Сердце колотилось. Это правда его почерк? Или нет? Она не помнила уже точно.
— Ну? Видишь теперь? Сам папа. Твой папа. Говорю же, он...
— Где нашла?
— В столе. Между книгами лежало.
Ольга подняла листок к свету. Посмотрела на бумагу. Понюхала. Пахло свежестью. Магазинной.
— Это подделка.
— Что ты сказала?
— Бумага новая. Чернила свежие.
— Ты больная, — мать встала. — Совсем больная на голову. Обвиняешь родную мать.
— А ты здоровая? Фальшивки приносишь?
— Письмо настоящее. Просто ты...
— Уходи, — Ольга открыла дверь. — Уходи сейчас же.
— Не уйду. Пока не решим.
— Нечего решать. Квартира моя.
Людмила Петровна схватила сумку. Долго застёгивала молнию. Руки тряслись.
— Хорошо. Подам в суд. Оспорю завещание. У меня свидетели есть. Отец таблетки принимал. Не соображал уже ничего.
— Подавай.
— Подам. Вот увидишь.
Мать вышла. Хлопнула дверью так, что штукатурка посыпалась.
Ольга прислонилась к стене. Сползла вниз. Села на пол.
Достала телефон. Написала матери.
«Не приходи больше»
Отправила. Заблокировала.
Людмила Петровна действительно подала в суд. Дело тянулось четыре месяца. Ольга ходила к юристу. Платила деньги, которых не было. Похудела на шесть килограммов. Спала по три часа. На работе начали косо смотреть.
Но выиграла. Суд оставил завещание в силе.
Мать после этого замолчала.
Через месяц Ольга узнала от знакомых: у Вероники есть однушка в области. От бабушки досталась по линии отчима. Давно уже. Просто мать хотела Москву.
Ольга долго сидела с телефоном. Хотела написать Веронике. Спросить, правда ли это. Но не написала.
Родня объявила бойкот. Из всех чатов удалили. На праздники не звали. Ольга не возражала.
Она переехала в квартиру отца через полгода. Продала ту, что сдавала. Закрыла ипотеку.
Сидела в кресле с просевшими пружинами. Пила чай. Тихо было. Спокойно.
На полке стояла фотография отца. Он улыбался молодой. Со свадьбы с матерью. Когда любили друг друга ещё.
Ольга открыла книгу. Буквы плыли. Она думала про отца. Как он пах табаком и мятными леденцами. Как пришёл на выпускной пьяный, потому что волновался.
Пружина под ней скрипнула.
За окном стемнело. Где-то там жила мать. Жила Вероника. Обсуждали, наверное. Осуждали.
Но здесь было тихо.
Ольга перевернула страницу. Прочитала абзац. Не поняла ни слова. Перечитала.
В дверь позвонили.
Она замерла. Книга выскользнула из рук. Упала на пол.
Снова звонок. Длинный.
Ольга встала. Подошла к двери. Посмотрела в глазок.
На площадке кто-то стоял. Не разглядеть. Свет не горел.
Звонок третий раз.
Рука легла на ручку. Ольга стояла. Не открывала. Не дышала почти.