Имя Артёма Громова не сходило с первых полос новостных изданий. «Гений эпохи», «Шепчущий с алгоритмами», «Человек, который слышит будущее». Он был создателем «Нейросети-оракула» — системы, которая не просто предсказывала тренды, а буквально лепила их. Она анализировала океан цифровых данных — социальные сети, поисковые запросы, паттерны покупок, даже колебания на рынке акций — и выдавала безупречно точные прогнозы. Что будет модно через полгода? Какая песня станет хитом? Какая политическая речь вызовет резонанс? Громов знал ответ. Всегда.
Его лондонский пентхаус на 50-м этаже был похож на командный центр звездолёта. Стекло, сталь и мерцающие голографические экраны, на которых безостановочно текли водопады данных. Но сам Артём стоял у панорамного окна, глядя на город, залитый неоновым светом, и чувствовал лишь леденящую пустоту. Успех стал для него белым шумом, оглушительным гулом признания, который заглушал все остальное.
Именно тогда он и задумал свой самый амбициозный, свой личный проект. Он назвал его «Эврика».
— Объясни еще раз, Артём, — устало просила его жена София, опускаясь в кресло перед камином. Ее взгляд скользнул по стенам, увешанным наградами, которые давно превратились для нее в пыльную декорацию.
— Это просто, Софи, — голос Артёма звучал с лихорадочным возбуждением. — «Эврика» — это не про внешние данные. Это про внутренние. Алгоритм проанализирует всю мою цифровую историю — все мои письма, голосовые сообщения, заметки, историю браузера, медицинские показатели, даже расшифровку наших разговоров через умные колонки. Всё. Он найдет паттерны, невидимые мне. И ответит на один-единственный вопрос: «Что сделает меня по-настоящему счастливым?»
София скептически подняла бровь. «По-настоящему счастливым». Эта фраза резала слух. Она пахла дорогими психотерапевтами и эзотерическими тренингами, на которые он тратил все больше времени.
— Ты хочешь, чтобы машина рассказала тебе о твоей собственной душе?
—Не о душе, — поправил он, — о закономерностях. Счастье — это химия, нейроны, модель поведения. Я просто хочу оптимизировать процесс.
София покачала головой, но спорить не стала. Она давно перестала.
Процесс занял три недели. «Эврика» пожирала терабайты его личной информации. Артём с нетерпением ждал результата, как наркоман ждёт дозу. Наконец, система выдала отчет. Несложный график, не многостраничный анализ, а всего одну строчку. Координаты. Широта и долгота. И краткая аннотация: «Идеальные условия для лучшего результата».
Это была не точка на карте оживленного города, не пляж на Бали или горнолыжный курорт в Швейцарии. Координаты указывали на глухую, лесистую местность в Хибинских горах на Кольском полуострове. Заброшенный геологический поселок с поэтичным названием Заполярье.
Артём был ошеломлен. Потом раздражен. Потом заинтригован. Алгоритм никогда не ошибался. Значит, здесь была какая-то тайна. Возможно, там находился секретный спа-курорт? Или место силы, о котором не знал никто другой? Его рациональный ум искал логичное объяснение, но находил лишь прореху.
Он снарядил экспедицию. Вертолет, два проверенных помощника, лучшее снаряжение. София отказалась ехать, назвав это «очередной безумной гонкой за призраком».
Когда вертолет улетел, оставив их среди безмолвия, оглушительного после рёва турбин, Артём понял, что значит настоящая тишина. Она была не отсутствием звука, а живой, плотной субстанцией. Воздух был холодным и острым, как лезвие. Кругом простиралась бесконечная тайга, а на горизонте синели древние, стёртые временем горы.
Посёлок Заполярье был не местом силы, а кладбищем. Полуразрушенные бревенчатые бараки, ржавеющая техника, скрипящие на ветру вывески. Ни души. Лишь следы волков на свежем снегу.
— Босс, здесь ничего нет, — сказал один из помощников, сжимая в руках спутниковый телефон. — Сигнал едва ловится. Давайте вернемся.
Но Артём был упрям. Он верил в алгоритм. Они разбили лагерь в наименее разрушенном здании — бывшем клубе. На второй день, бродя по поселку, Артём нашел старый ржавый сундук, вмурованный в фундамент одного из домов. Внутри, завёрнутые в промасленную ткань, лежали пожелтевшие дневники какого-то геолога по имени Михаил. Читая их при свете газовой лампы, Артём погружался в чужую жизнь. Михаил писал о красоте северного сияния, о вкусе горячего чая после долгого перехода, о дружбе с местным охотником-саами, о тихом счастье открытия нового минерала. Простые, бесхитростные слова, лишённые всякого пафоса.
И тут Артёма осенило. Он вытащил свой ультратонкий ноутбук, подключился к слабому спутниковому интернету и в ярости начал рыться в коде «Эврики». Он хотел понять, какая именно часть его данных привела его в эту дыру.
И он нашел. Это был не его поисковый запрос, не его тайные мечты о побеге. Это был крошечный, почти стёртый цифровой след.
Фотография.
Ему было семь лет. Лето. Деревня у бабушки. Он стоит с дедом на берегу реки, за спиной — тёмный, бескрайний лес. Дед только что подарил ему самодельный деревянный свисток. На обороте пожелтевшей фотографии, которую он когда-то оцифровал в порыве ностальгии, было написано корявым почерком: «Артёмка, Заполярье, 1998».
Заполярье. Не это Заполярье. Совсем другое место. Но для алгоритма это было просто словом, меткой, связанной с мощнейшим всплеском позитивных эмоций на детских снимках. Алгоритм, в своем бездушном совершенстве, нашёл место с максимальным совпадением по названию и по «природно-географическим параметрам». Он привёл его не к счастью, а к его эху. К грубой, материальной имитации того места, где он был по-настоящему счастлив когда-то, очень давно.
Это была не ошибка. Это была насмешка.
Артем захохотал. Горьким, истеричным смехом, который эхом раскатился по пустому бараку. Он, повелитель алгоритмов, был обманут собственным творением. Оно дало ему не ответ, а зеркало, в котором он увидел всю пустоту своей погони.
В эту ночь разразилась пурга. Ветер выл, как обезумевший зверь, засыпая вход в барак снегом. Связь пропала окончательно. Утром помощник Алексей, пытаясь расчистить проход, сорвался с крыльца и сломал ногу. Вторая попытка выйти за помощью обернулась обморожением лица. Они были в ловушке.
И тут в Артёме что-то переключилось. Паника, злость, отчаяние — всё это улеглось, уступив место странному, ясному спокойствию. Он не мог управлять рынками, но он мог растопить снег для питья. Он не мог предсказать хит сезона, но он мог разжечь огонь, чтобы согреть замерзающего товарища. Он не мог заставить Софию любить его, но он мог перевязать рану и варить похлебку на примусе, читая вслед за геологом Михаилом о красоте полярной ночи.
Дни слились в однообразную, суровую рутину. Борьба за тепло, за еду, за жизнь. И в этой борьбе Артём впервые за долгие годы не слышал внутреннего шума. Тихое эхо его детства, заглушённое годами успеха, наконец, дошло до него. Он вспомнил, как учился разводить костер с дедом. Как чувствовал запах хвои и влажной земли. Как был счастлив просто от того, что он жив и находится здесь, в этом лесу.
Через неделю их нашла спасательная группа, которую в итоге вызвала обезумевшая от беспокойства София. Когда вертолет снова приземлился в посёлке, Артём вышел ему навстречу. Он был небритым, исхудавшим, в грязной, пропахшей дымом одежде. Но глаза его были спокойными и ясными.
Вернувшись в Лондон, он не пошел сразу в свой стеклянный пентхаус. Он поехал в парк, сел на скамейку и долго смотрел на деревья, на которых только-только набухали почки. Он вынул телефон. На экране мигали десятки уведомлений — новые контракты, запросы интервью, сообщения от партнеров.
Он зашел в настройки «Нейросети-оракула» и одним движением пальца отключил все push-уведомления. Затем он набрал номер Софии.
— Привет, это я, — сказал он, и его голос прозвучал как-то по-новому, глубже. — Я дома. Давай просто помолчим немного.
Он откинулся на спинку скамейки, закрыл глаза и прислушался. Не к гулу города, а к тишине внутри себя. Она была не пустой, а наполненной. В ней бился ключ от всего, что он так долго искал. И этот ключ нельзя было купить, нельзя было спрогнозировать и нельзя было оптимизировать. Его можно было только прожить.