В деревне Подгорье зима была не временем года, а живым существом. Сущим. Его звали Зимерзень. Он не был ни добрым, ни злым — он был голодным. И каждый год, когда последний лист покидал хребет Седого Леса, старейшина Горислава выносила на заснеженное крыльцо резную чашу из мореного дуба и произносила одни и те же слова: «Приди, Зимерзень, насыться силой нашей. Оставь нам дыхание и тепло».
И Зима приходила. Она ложилась тяжелым одеялом на избы, выла в печных трубах, рисовала на стёклах узоры-заклятья. А люди в это время несли к той самой чаше свою «снедь» — не еду в привычном смысле, а кусочки своей жизненной силы. Кто-то клал горсть зерна, воспоминая, как тяжело дался каждый колос. Кто-то — лоскут от свадебной рубахи, пропитанный памятью о счастье. Кто-то капал в чашу каплю мёда, сладкую как первая любовь. Дети бросали в нее резные деревянные птички — свои самые яркие грёзы.
Этой снедью и кормили Зимерзеня. И он, насытившись, отступал, позволяя весне растопить лёд на реке Студенец и выпустить из-под сугробов первую траву.
Но в этом году что-то было не так.
Люда ждала у окна, вглядываясь в марево снега, что заволакивало лесную тропу. Её муж, Леш, ушёл на промысел две недели назад и должен был вернуться к началу Поднесенья. Сегодня был канун. Метель не утихала третий день, и сердце Люды сжалось в холодный комок тревоги.
Она потрогала амулет на шее — клык медведя, обмотанный конским волосом. Леш вырезал на нём руну «Путь» перед тем, как уйти. «Он вернётся», — шептала она, но ветер за стенами избы выл так, словно насмехался над её верой.
Её маленькая дочь, Маринка, играла на полу с тряпичной куклой-стригушкой.
—Мам, а папа принесёт нам духа соснового? Он обещал.
—Принесёт, рыбка моя, — автоматически ответила Люда, не отрывая взгляда от белой пелены за окном.
Она знала, что Леш не просто так задержался. Он пошёл не только за дичью. Он пошел в Глушь, туда, где ещё водились древние духи-хороможители, где деревья помнили язык первых людей. Он хотел добыть для Поднесенья что-то особенное — каплю солнечного света, пойманную в смолу вековой сосны, или песню ручья, заточённую в речной жемчуг. Чтобы Зимерзень в этот раз насытился надолго и следующий год был щедрым.
Но Зима, казалось, знала о его намерениях и ополчилась против него.
В сумерках дверь в избу распахнулась, впустив вихрь снега и ледяного воздуха. На пороге стоял не Леш, а Светозар, его младший брат. Лицо его было сизым от холода, в глазах стоял ужас.
—Люда… — его голос сорвался. — Его следы… они обрываются у Чёрного Озера. Там… там жерло Зимерзеня. Я чувствовал его дыхание. Леш не смог пройти.
У Люды подкосились ноги. Она ухватилась за столбяницу, чтобы не упасть. Чёрное Озеро. Место, куда даже заговорённые пули не долетали. Говорили, что на его дне спала сама Холодина, мать Зимы, и что лёд там был чёрным, как ночь в беззвёздную полночь.
— Жив? — выдавила она единственное слово, на которое хватило сил.
Светозар молча покачал головой. Он не знал. Но в его молчании была такая бездна отчаяния, что надежда в сердце Люды стала угасать, как уголёк на сквозняке.
В эту ночь деревня готовилась к Поднесенью без своей главной надежды — без дара Леша. Старейшина Горислава, её лицо изрезанное морщинами, как кора старого дуба, смотрела на собравшихся в большой избе. Чаша стояла на столе, пустая и зияющая, как незаполненная могила.
—Сила нашего рода на исходе, — голос её был глух и сух, как шелест прошлогодних листьев. — Без дара Леша снеди будет мало. Зимерзень не насытится. Он будет голодать. А голодная Зима… она не просто принесёт стужу. Она заберёт последнее тепло. Из наших печей и из наших сердец.
Люда, стоя в толпе, прижала к себе спящую Маринку. Она смотрела на чашу и видела не дерево, а провал, в который канул её муж. И тогда в ней что-то перевернулось. Отчаяние кристаллизовалось в твердую, как лёд, решимость.
— Я принесу снедь, — сказала она так громко, что все замолчали и обернулись к ней.
—Дитя, какая у тебя может быть снедь? — покачала головой Горислава. — Ты отдала всё, что могла. Свою любовь, свою память.
—Не всю, — ответила Люда. — Я отдам ему свою тоску.
В избе повисло недоумённое молчание. Тоска не была снедью. Тоска была ядом для души, она истощала, а не питала.
—Это безумие, — прошептал Светозар. — Он не примет это. Или примет… и сломает тебя.
—Он голоден, — парировала Люда. — А голодный зверь ест и падаль. Я пойду к Чёрному Озеру. Я найду Леша. И я принесу тоску за него. Этого будет достаточно.
Никто не пытался остановить Люду. В её глазах горит тот же огонь, что горел когда-то в глазах её мужа. Огонь, который не могла погасить никакая метель.
На рассвете она укутала Маринку в овчину и отнесла к Гориславе.
—Присмотри за ней. Если я не вернусь… расскажи ей, что мы с отцом не бросили свой род.
Старуха молча кивнула, и в её глазах Люда увидела не одобрение, а скорбь. Скорбь по еще одной душе, что собиралась принести себя в жертву.
Дорога до Чёрного Озера была путем сквозь кошмар. Ветер не выл, а скрипел, будто перетирая ледяные иглы. Снег слепил глаза, и каждый шаг давался с огромным трудом. Лес вокруг был мертв. Ни птицы, ни белки, ни даже следов оленя. Только застывшие, покрытые ледяной коркой великаны-ели, протягивавшие к ней свои ветви-когти.
Люда шла, повторяя как заклинание имя мужа. Она вспоминала его тёплые руки, его смех, который грел лучше любой печки, как он качал на коленях маленькую Маринку. Каждое воспоминание было острым, как нож, и с каждой верстой ножи вонзались всё глубже. Она не боролась с тоской. Она впускала её в себя, позволяла ей заполнить каждую клеточку своего тела, каждый уголок сознания. Она копила её, как копят зерно для посева.
К полудню она вышла к озеру. Оно и впрямь было чёрным. Лёд, толстый и прозрачный, как стекло, открывал взгляду бездну. Тёмную, бездонную, безжизненную. Воздух над озером был неподвижен и густ, словно сироп. Метель стихла, но тишина, что воцарилась вокруг, была страшнее любого гула.
И тут она увидела его.
Леш стоял по колено в сугробе на самом краю льда. Он стоял неподвижно, застывший, как статуя, покрытая инеем. Его глаза были открыты, но взгляд был пуст и обращен внутрь себя. Из его полуоткрытых губ не шел пар. Он был ещё жив — Люда чувствовала слабую ниточку их связи, — но его жизнь была заморожена, заключена в ледяную тюрьму собственного тела.
Рядом с ним, на льду, лежала его котомка. Из неё выкатилась и застыла, словно слеза, крупная капля янтаря. Внутри неё пойманный навеки солнечный лучик пытался пробиться сквозь толщу смолы. Он добыл свой дар. Но не успел его принести.
Люда сделала шаг к нему, но нога не нашла опоры. Она провалилась по колено в снег, и холод обжег её как огонь. Люда поняла, что это и есть жерло Зимерзеня. Место, где его голод был самым сильным.
— Я принесла тебе снедь, — прошептала она, обращаясь к пустоте вокруг. Голос её был хриплым от холода и сдавленным от подступающих слез.
Тишина в ответ сгустилась, стала осязаемой. Воздух задрожал, и из чёрной бездны озера медленно поднялась фигура. Это не было чудовище с клыками и когтями. Это была сама Зима. Высокая, бесполое существо, сотканное из сизого тумана, инея и отблесков на льду. У него не было лица, только впадины, в которых мерцали отражения далеких, умирающих звёзд. Зимерзень.
Он не издал ни звука, но Люда услышала его голос прямо у себя в голове. Он был похож на скрип льда под тяжестью, на треск ломающихся деревьев.
«Человечиха. Ты пришла отдать свою жизнь? Она слаба. Её не хватит.»
— Нет, — выдохнула Люда, чувствуя, как леденеют её ресницы. — Я пришла отдать свою тоску по нему.
Она закрыла глаза и отпустила всё, что сдерживала. Она выпустила наружу всю боль разлуки, весь ужас неизвестности, всю горечь несказанных слов. Она позволила тоске вырваться из неё потоком, чёрным и густым, как смола. Она не плакала. Слезы бы замерзли. Она просто… изливала свою душу.
Чёрная река её тоски потекла по льду к Зимерзеню. Он протянул руку-туман, и струя обвилась вокруг его пальцев, как змея.
«Горько…»— прозвучал в её голове голос, и в нем впервые пробилась нота чего-то, кроме голода. «…Но сытно. Такой снеди я не пробовал давно. В ней… сила. Сила верности. Сила памяти.»
Он вобрал в себя чёрный поток. Фигура его стала чуть плотнее, чуть реальнее. Мерцание в глазницах вспыхнуло ярче.
«Ты предлагаешь мне этот голод? Этот холод внутри тебя?»
— Я предлагаю тебе его цену, — сказала Люда, падая на колени. Силы покидали её. — Возьми его. И отпусти мужа.
Зимерзень замер на мгновение, будто обдумывая сделку. Потом он медленно повернулся к застывшей фигуре Леша и дунул. Не холодом, а тишиной. Иней на лице и одежде Леша треснул и осыпался. Он судорожно вздохнул, и из его груди вырвалось облако пара. Он пошатнулся и упал бы, но Люда, собрав последние силы, подбежала и подхватила его.
Он был жив. Холодный, почти бездыханный, но жив.
Люда обернулась к Зимерзеню.
—Мы идем?
Существо из льда и тумана смотрело на них. В его безликом взгляде читалось что-то вроде удивления.
«Ты отдала мне свою зиму, человечиха. Ты накормила меня так, как не кормили века. Ваш род… силен. Этой снеди мне хватит.»
Оно стало медленно опускаться обратно в чёрную воду озера.
«Идите. Несите свой свет в свою деревню. Я сыт. До следующей осени.»
И оно исчезло.
Люда, обняв застывающего мужа, с трудом подняла голову. Она увидела, что на небе, сквозь разорванные тучи, проглянуло бледное зимнее солнце. Его луч упал на каплю янтаря, лежавшую на льду. И янтарь вспыхнул изнутри, как крошечное солнце, зажженное посреди царства Зимы.
Они шли обратно долго. Светозар, не дождавшись их, пошёл по следам и нашёл их уже на опушке. Он молча взвалил брата на плечи и повел домой, а Люда, истекая кровью из потрескавшихся губ, брела следом, держа в руке тот самый янтарь.
Когда они вползли в деревню, чаша Поднесенья уже стояла на своем месте. Она была полна. Но Горислава смотрела не на неё, а на Люду и на принесенного Леша.
Люда подошла к чаше. Она вынула из-за пазухи амулет — медвежий клык с руной «Путь». Он был тёплым от тепла её тела. Она положила его в чашу поверх зерен, лоскутов и детских игрушек.
— Снедь для Зимы, — просто сказала она.
И деревня поняла, что принесла она не тоску, а нечто большее. Она принесла верность, которая сильнее стужи. Она принесла надежду, которая не гаснет в самые тёмные ночи. Она принесла любовь, что способна растопить любой лёд.
Той зимой морозы были лютыми, как и всегда. Но в избах Подгорья было тепло. И когда ветер выл в трубах, людям чудился в нем не голодный вой, а сытое, спокойное дыхание спящего великана.
А Люда и Леш, сидя у печи и глядя, как их дочь играет с деревянной птичкой, знали, что самая сильная снедь — та, что рождается не из страха, а из любви. И этой снеди хватит, чтобы пережить не одну долгую зиму.