Глава 3. Совет Ривы
Похоже, что мой отец обладал чутьем бомбардира, или, точнее, предввидением защитника. В начале сентября 1969 года 27-летний полковник Каддафи пришел к власти в Ливии и начал исламизацию страны, запрещая употребление алкоголя. Тот наглый парень, который в пятнадцать лет воровал финики в нашем саду и злился, когда мама его отгоняла, выгнал американцев и за считанные месяцы сделал жизнь невозможной для всех иностранцев, начиная с итальянцев. Кто мог — уезжал сразу, прежде чем летом 1970-го начался хаос, когда за несколько недель всем пришлось покинуть страну, бросив работу, дом, сбережения.
Мои дяди, как и тысячи других итальянцев, остававшихся в Триполи, сбежали в панике, вынужденные спасаться с одной сменой одежды, без украшений, часов, потому что самое большее, что разрешалось иметь при себе, — обручальные кольца. Менее чем за два месяца в Ливии не осталось ни одного итальянца. Все исчезли. Это было массовое бегство ради выживания, которое я потом буду вспоминать с грустью, когда телевидение покажет трагические кадры ливийских и сирийских беженцев, ищущих новую жизнь.
И я, после рассказов моих дядей и друзей, навсегда буду испытывать дрожь, продолжая проклинать Каддафи.
В пятидесятые годы, однако, никто не мог представить, что Ливия столь стремительно рухнет из рая в ад. Представьте ребёнка, который из порта Сиракузы плывёт в Ното, где его ждёт временное пристанище в доме сестры моей матери, тёти Пины. Нам повезло: другие наши спутники по кораблю, у кого не было родных в Италии, попали в лагерь для беженцев под Сиракузами.
В Ното, на родине моих дедов по отцу, которые когда-то уехали в Ливию, мы остались на шесть месяцев, хотя мой отец рассчитывал меньше чем на год. Чтобы помочь родителям, я работал в столярной мастерской, строгая руками доски для дверей и окон. Мне было восемь лет — и это мои первые заработки, хотя в голове у меня был только футбол. Столяр Джованни, высокий светловолосый мужчина, говорит всем, что я стану великим игроком. Но даже я ему не верил: ведь, по правде говоря, я не делал ничего особенного. Просто бегал и бросался за каждым мячом во дворе, без страха сразиться с парнями постарше — потому что в Ливии я уже научился никогда не бояться.
Я думал, что останусь в Ното навсегда, но вот новый переезд. Брат моего отца, дядя Санто, живущий в Брунате, над Комо, нашёл дом специально для нас, и мы покинули это временное жильё. Мы поехали поездом, сделав короткую остановку у других родственников под Неаполем, и наконец прибыли в пункт назначения.
Дядя Санто, никогда не бывавший в Африке, устроил отца рабочим на фабрику Castelli, и мы чувствовали себя удачливыми. У нас, наконец, свой собственный дом — как в Ливии, хотя тут нет батарей, и приходилось довольствоваться огромной печкой, которая всё равно плохо грела, особенно ночью, когда температура падала, а простыни становились ледяными. Зима для меня — шок: привыкший к солнцу Триполи, я внезапно открыл для себя холод и снег. Когда я был маленьким, кто-то рассказывал мне о снеге, который часто выпадает на Рождество в Италии, но одно дело — слышать, и совсем другое — увидеть и потрогать его своими руками. Этот первый снег — нечто незабываемое, настоящая итальянская новинка, которая меня потрясла.
Однажды после школы, как дурак, я выбежал играть, и у меня тут же онемели руки и ноги, пока мои друзья, лучше экипированные, играли в перчатках и сапожках.
После окончания третьего класса в Триполи я без труда перешел в четвёртый в Италии — программы те же самые. В целом мне было несложно привыкнуть к новой жизни: холодно, да, но проблем нет. Только не хватало дядей и бабушки — ведь в Триполи мы жили все вместе, как большая семья: я, моя двоюродная сестра Анна и другие младшие кузены.
Утром я ходил в школу, а после обеда играл с новыми друзьями до темноты — в оратории Брунате, недалеко от дома.
Главное отличие от прежней жизни — то, что теперь у меня есть чёрно-белая майка, которую я привёз из Триполи. Приехав в Италию, я сразу понял, что она значит: все говорят, что это форма «Ювентуса». Так я узнал о команде и стал её маленьким и страстным поклонником. Первые имена, что я запомил, — Леончини и Дель Соль, хотя друзья и мой отец говорили только о Суаресе и Корсо. В Брунате я был окружён интеристами, но меня всё больше увлекал «Ювентус», хотя поначалу я смотрел футбол просто ради удовольствия.
Зимой приоритет — школа, а летом я подрабатывал помощником у продавца фруктов и овощей. Я развозил по десять заказов в день — фрукты и овощи — на велосипеде, с ящиком слив спереди и корзиной салата сзади, катаясь вверх-вниз по холмам Брунате. Благодаря этой невольной тренировке у меня окрепли ноги. Я получал огромное удовольствие от этой работы и к концу лета, между июнем и сентябрём, до начала нового учебного года, успевал накопить на чаевых около 15 000 лир в месяц — по тем временам для двенадцатилетнего целое состояние.
Однажды, в воскресенье, когда лавка фрутовщика была закрыта, я с друзьями шел смотреть свой первый матч «Комо», команды, которая тогда балансировала между Серией B и Серией C. Денег на билет у нас не было, и мы добирались автостопом туда и обратно от стадиона Синигалья, стоящего прямо на берегу озера. Заходил бесплатно — я ведь маленький, — помню Чиклитту, Комини и Перотти, первых игроков «Комо», которых я видел своими глазами. Даже представить себе не мог, что когда-нибудь стану профессионалом, как они.
Но однажды, в конце лета 1967-го, всё внезапно изменилось. Когда я уже собирался домой, ко мне подошел некий синьор Тромбелло, наблюдавший за мной в оратории Брунате:
— Я давно за тобой слежу. У тебя есть задор и выносливость, чтобы стать крайним защитником, который бегает по флангу. Почему бы тебе не прийти на просмотр в «Комо»?
— Синьор Тромбелло, скажите, когда мне прийти?
— Тогда приходи в субботу после обеда, к половине третьего, на стадион, где проходят отборы.
В четыре часа дня, после часа тренировки навесов, ударов и короткого матча на половине поля с другими четырнадцатилетними парнями, такими же, как я, мне сказали прийти в понедельник — я им понравился. Просмотр прошёл удачно: «Комо» хотел включить меня в юношескую команду. Но о деньгах речи не было.
— Мне бы только абонемент на фуникулёр из Брунате, — говорю я.
— Нет, никому мы ничего платить не можем. Такова наша политика, — отвечает синьор Бутти, руководитель молодёжного сектора.
Мне стало неловко: ведь я знал, что сорок тысяч лир — цена этого абонемента — не такая уж великая сумма для клуба. Думал, что им просто неинтересно, и ухожу. Если я действительно хорош, — говорил себе, — найдётся кто-то другой, кто меня заметит.
И действительно, через неделю появился президент «Маслянико» — Раффаэле Д’Анджело, услышавший обо мне. Он спросил, почему я не договорился с «Комо». Я объяснил:
— Простите, синьор Д’Анджело, я четырнадцатилетний мальчишка, а родители не могут оплачивать фуникулёр каждый день, чтобы ездить туда-сюда между Брунате и Комо.
— Понимаю. Не проблема, мы оплатим фуникулёр сами — хотя бы на этот год. Потом посмотрим.
Этот жест тронул меня до глубины души.
— Спасибо, синьор Д’Анджело, увидите, я оправдаю ваше доверие, — ответил я.
Так начались мои первые тренировки в «Маслянико», моей первой команде, недалеко от Комо. Это было начало карьеры, хотя тогда я ещё этого не осознавал. Днём я работал на лакокрасочной фабрике Savid di Maslianico, зарабатывая 35 000 лир в месяц, а вечером тренировался, потом ужинал у товарища по команде Гарганиго. Это было прекрасное время, тем более что президент Д’Анджело относился ко мне как к сыну: часто приглашал домой, где его жена Мариза готовила огромные тарелки пасты с фасолью.
— Ты слишком худой, Клаудио, ешь побольше, — говорила она. — Иначе как ты будешь бегать?
Я бы с радостью остался в «Маслянико» навсегда, но в начале лета 1968-го, когда мне не было ещё пятнадцати лет, судьба сделала новый поворот. «Варезе» вызвал меня на просмотр вместе с тремя товарищами — Бьянки, Гарганиго и Секки. (Увы, Гарганиго спустя годы умрёт от бокового амиотрофического склероза.)
Спортивный директор «Варезе» Сандро Витали наблюдал за нами на поле в Масняно и после матча сказал президенту Д’Анджело, который нас привёл:
— Мне нравятся эти трое. А вот этот смуглый парень мне неинтересен, оставьте его себе.
Этим «смуглым» был я — из-за тёмных волос и цвета кожи.
Если кто-то не верит, может перечитать слова самого Д’Анджело, который потом рассказывал:
«Когда он сказал “смуглый”, я подумал — да ладно, “смуглый” и всё. Но, возможно, он имел в виду нечто другое».
Витали, увидев моего худого и костлявого Клаудио, решил, что у того слишком хилое телосложение для футбола. Но я никогда не сомневался в нём. Клаудио не играл ради удовольствия — он играл, чтобы побеждать. Для него каждая игра была финалом.
И тогда я сказал Витали:
— Цена не меняется. За трёх или за четырёх парней — всё равно миллион и полторы сотни тысяч. Или всех, или никого.
Нам нужны были те деньги, но больше всего я верил в Клаудио: в его трудолюбие, невероятную самоотдачу на каждой тренировке. Эгоистично, я мог бы его удержать, но в «Маслянико» он рисковал застрять, тогда как в «Варезе» мог расправить крылья и взлететь к профессиональному футболу.
Так, почти как на распродаже «четверо по цене трёх», Витали уступил — и я оказался в молодёжной команде «Варезе». Я играл сначала в Allievi, затем в Primavera, располагаясь на правом фланге в обороне, как и предсказал синьор Тромбелло. Мне повезло встретить тренера Марозо, бывшего футболиста, который играл на той же позиции. Он верил в меня — возможно, потому что видел в моих движениях что-то похожее на себя.
Это были важные годы роста в отличной команде, где играли ребята, позже дошедшие до Серии A: вратарь Делла Корна, либеро Вольпи, полузащитники Массинелли и Вальмассо, форвард Каллони, будущий игрок «Милана», забивавший кучу голов. А главным тренером первой команды был сам Нильс Лидхольм — великий швед. Когда он устраивал тренировочные игры по средам, всегда ставил меня против основных игроков, говоря, что я единственный, кто не боится старших.
В конце третьего сезона, в 1971-м, «Варезе» отдал меня в аренду в «Арону», выступавшую в Серии D. Впервые я начал жить один — в гостинице La Rocca, с видом на озеро Маджоре и на великолепную крепость Рокка ди Анджера.
По утрам я садился на поезд в семь, чтобы добраться на другую сторону озера, в Вербанию, где учился в техникуме землемеров Феррини. Я не был зубрилой, но справлялся. В конце года директор сказал мне:
— Из тебя, может, выйдет хороший футболист, но архитектором тебе лучше не становиться — даже собачью будку не нарисуешь.
Не нужно было этой реплики директора, чтобы понять: архитектором я всё равно никогда не стану. В голове у меня был только футбол, и я ждал вечера, чтобы тренироваться, а воскресенья — чтобы сыграть свой первый сезон в Серии D.
Мне нравилось озеро Маджоре — оно напоминало мне Комо. Быстро завел друзей, которые позволили чувствовать себя как дома, начиная с Тури Миннитти, маляра и страстного болельщика «Ювентуса». Это был счастливый и важный год: именно на берегу озера Маджоре я понял, что действительно могу стать профессиональным футболистом.
В бело-голубой форме «Ароны» я впервые встретил на поле, в качестве соперника, человека, который вскоре станет моим товарищем и большим другом — Джанкарло Антоньони. Он носил номер 7 и своей техникой выводил из строя всех. Но победный мяч в том матче «Арoна» — «Асти» забил я, молодой Клаудио Джентиле. Да, именно я — ударом головой. И хотя немногие это помнят, в своей карьере я не раз забивал именно так.
В тот год я провел 34 матча, мечтая стать таким, как мой кумир Бурньич. Играл под номером 2 и забил четыре мяча. Неплохо для защитника, правда?
Но самый прекрасный день — в начале мая, когда «Арона» провела товарищеский матч против «Кальяри», который как раз готовился к решающему матчу за скудетто против «Ювентуса». Команда, ставшая чемпионом Италии два года назад, где играли Чера, Никколаи, Доменгини и Рива. Для них это была просто очередная разминка, а для меня — настоящее профессиональное крещение.
В первом тайме я опекал Доменгини, который в начале встречи сказал мне:
— Парень, смотри, ты не выдержишь против меня весь матч.
Но я выдержал. После перерыва тренер Амадео поручил мне держать самого Джиджи Риву, который, как всегда, уже забил. Со мной — больше не забивал. В конце матча президент «Кальяри» Аррика подошел к нашему президенту Марини, указал на меня и сказал:
— Этот парень мне интересен. Сделайте так, чтобы я мог его подписать.
Но Марини ответил:
— Извини, не могу. Джентиле не наш игрок, он принадлежит «Варезе», они сдали его нам в аренду. — И на этом всё закончилось.
Через несколько недель я узнал, что именно Рива посоветовал «Кальяри» подписать меня: ему понравилось, как я играл против него — я предугадывал движения, а не бил по ногам, как делали другие. Я всегда буду благодарен Джиджи, и когда много лет спустя вышел против него уже в форме «Ювентуса», в душе сохранил лёгкую грусть оттого, что так и не смог играть вместе с таким чемпионом.
Может быть, именно та товарищеская игра против «Кальяри» изменила мою судьбу. А может, просто потому, что я провёл отличный сезон в «Ароне», летом 1972 года «Варезе» возвратил меня и решил повысить сразу с D до B — по просьбе Марозо, который к тому времени стал тренером первой команды.
Я жил в вилле вместе с другими холостыми игроками: моим лучшим другом Каллони, которого потом купит «Милан», Либера и Марини, которые позже окажутся в «Интере». В раздевалке был парень моложе меня, пока ещё не играющий. Скромный, энергичный, всё делал с радостью: накачивал кожаные мячи, носил сумки, подавал их в автобус, выходил на поле мальчиком на побегушках. Его звали Беппе Маротта. Он всюду суетился, всем помогал, и именно так начинал свой путь — тот самый, что привел его к блестящей карьере спортивного директора.
Мы были замечательной командой, очень сплочённой — на поле и за его пределами. Часто шутили над Джанпьеро Марини, когда по раздевалке ходили слухи, будто он влюбился в принцессу Каролину Монакскую и слал ей открытки из каждой поездки. Он всё отрицал, но слух жил своей жизнью.
Шутки в сторону: тот «Варезе» был отличной командой и едва не вышел в Серию A. Мы финишировали шестыми. Я сыграл 34 матча, забил один гол, получил вызов в сборную Серии B, а по итогам сезона был признан лучшим молодым игроком дивизиона. Получил кучу комплиментов даже от форвардов, которых опекал. Ариедо Брайда, нападающий «Чезены» и будущий футбольный менеджер, говорил журналистам:
— Если Джентиле не станет одним из лучших защитников Серии A, я ничего не понимаю в футболе.
Джиджи Симони, тогда ещё игрок «Дженоа», позже ставший известным тренером, добавлял:
— Я слышал о Джентиле, но не думал, что он настолько хорош. Если продолжит так держать соперников, как меня сегодня, — пойдёт далеко.
Если я выглядел убедительно против лучших нападающих Серии B, это заслуга и «старших» ребят из команды — Итало Бонатти и Джорджо Морини, которые учили меня всем хитростям профессии: как правильно шлифовать шипы перед выходом на поле, как делать подкат, чтобы мяч скользил по коже, а не по ногам соперника (хотя некоторые злые языки утверждали, что я всё-таки иногда задевал и ноги).
Тот удачный сезон в Серии B поднял мою цену. Мной интересовались «Милан», «Болонья», «Фиорентина» и «Торино», но победил «Ювентус», оценивший меня в 250 миллионов лир (разумеется, лир) и заплативший мопедами Magneti Marelli фабрике Ignis, принадлежавшей легендарному патрону «Варезе» — коммендаторе Джованни Борги.
Я же не хотел переходить в «Ювентус». Там уже были Куккуредду, Сальвадоре, Лонгобукко, Маркетти, Морини и Спинози. После двух лет, проведённых в основе, мне не хотелось сидеть на скамейке за спинами таких мастеров. Я набрался смелости и сказал самому Борги:
— Коммендаторе, я в «Ювентус» не поеду, не хочу быть запасным.
Я пытался настоять, но «Куменда», как его все звали, не сдавался:
— Нет, Клаудио, ты поедешь в «Ювентус», — повторял он.
В конце концов мне пришлось уступить. Но я вовсе не был убеждён, что поступаю правильно. И хотя я ювентино с детства, свой переход я принял без энтузиазма.
Продолжение следует.
Подписки:
Просто поддержать проект: