Внезапно стало неприятно дышать, всё внутри сжалось, казалось, что задыхаешься. Он распахнул глаза и сел в кровати. По дому лишь тяжело стучали старинные часы, крутились их металлические шестерёнки. В груди была тяжесть, Юлий встал, чтобы попить воды. Он подошёл к столу и взял в руку стакан, стало полегче, глаза мягко прикрылись. Удар стекла о дерево был неприятно громок, щекотка от него в районе живота забегала по кругу. Вновь стало неспокойно. Взглянув на улицу, Юлий увидел там лишь блёклые для него одного фонари, воспоминания крутились. Влажные губы дрогнули в ожидании. Хочется туда, на тёмную в чёрной велюровой накидке улицу, чтобы постоять и посмотреть на две единственные видные из города звезды. Ведь можно, да? Выйти из дома, когда на часах около трёх ночи и совсем скоро уже снова вставать. Но ему хочется, и он идёт. Юлий схватил рукой своё потрепанное и зашитое посередине одеяло и побежал туда, сквозь темноту, сквозь холод, сквозь противоречия. Холодный вдох расколол все мысли, ресницы замерли, и затихло всё, даже растревоженное минуту назад сердце. В стеклянных зрачках не было ничего, кроме прозрачного чёрного неба, кроме пары бледных и отчуждённых звёзд. Юлию стало интересно, а видит ли эти звезды ещё кто-то, видят ли люди их, так же, как и он сейчас, хотят ли они на них смотреть. И вновь всё остановилось, он, наконец, задышал. Горячий пар изо рта разбавил воздух. Холод подступил под рукава пижамы, колючками поднимаясь до груди. Пальцы ног на асфальте продрогли, Юлий ничего на них не надел, лишь запыхался. Ворсистое одеяло согревало лишь плечи и торс, а обнажённые лодыжки и красные пальцы всё так же стояли на ледяной земле, им стало жарко, через минуту они онемели. Но глаза видели лишь блёклый фонарь, едва видные звёзды и тени, больше ничего в голову не приходило, кроме отдалённых голосов куда-то едущих в это время машин. Сейчас было не одиноко, сейчас Юлий был просто один.