Сидим мы с Никифором на полке, греемся у самовара — не настоящего, конечно, а у того чувства, что от хорошего порядка в доме исходит. Вдруг — стук в дверь. Наша Маша открывает, а на пороге — соседка её, Лена, вся бледная, трясется.
— Маш, — шепчет, — помоги. У меня в доме... такое началось. Посуды бьется, двери хлопают, а по ночам... ох, по ночам будто кто-то тяжко дышит в углу. Муж уже спать в гараж ушел, говорит, с ума ты сошла. А я знаю, это она!
Впустила её Маша, чаем напоила. А я, признаться, так и обмер. Потому что стоит Лена шаг через наш порог переступить — и будто чёрная туча с ней в комнату вкатывается. Настроение тут же портится, хоть сам под иконостас прячься. Верно говорю?
— Да, да... — кивает Никифор, усики его тревожно вздрагивают. — Именно так всё и происходит. Чужая беда пахнет, прости господи, гнильцой и страхом.
— Маш, что делать-то? — чуть не плачет соседка.
—А я тебя научу, как от неё избавиться, — отвечает моя волшебница, и глаза у неё становятся серьезными, как в тот вечер, когда круг чертила.
И пока Маша рассказывала про соль у порога, про свечи и заговоры на полнолуние, я вдруг ясно вспомнил. Не при прежних хозяевах, нет... Глубже. При самых первых. Когда дом только пахнул свежим деревом, а печь топили впервые.
Тогда тоже подобная тварь к нам подобралась. Не от ссор, а от тоски. Хозяин мой первый, Ефим, с войны не вернулся, и хозяйка, Агафья, по нему убивалась. Дни и ночи напролет плакала в подушку. А эта нечисть — она на отчаяние, как муха на мёд, слетается.
И поселилась у нас эта черная, вонючая, вязкая масса. Она не просто в углу стояла — она дом изнутри выедала. Не могла дождаться, пока Агафья уснет, так принималась за нас, за домовых. Обволакивала нас, будто смолой горячей, и сосала из нас те крохи душевного тепла, что нам от хозяйки ещё перепадали. Я чуть с ума не сошел тогда от этого удушья, от холода, что в кости проникал. Чувствовал, как таю.
Хорошо хоть, Агафья духом не пала. Не колдунья она была, а силой женской, бабьей владела. На Крещение, как полагается, взяла, весь дом свяченой водой обрызгала, углы свечкой церковной выжгла. Помню, как завизжала эта тварь, когда капли воды на неё попали — будто раскаленным железом прикоснулись. Как нибудь расскажу и вам, как это правильно делать, а то многие уж позабыли, не до того им стало. Скатертью, да под лавку...
Эх, гляжу я на Лену и сочувствую её Домовому. Знаю, что он там, под этой чернотой, задыхается, бедолага. Но ничего, моя Маша поможет. Научит, подскажет. Уж коли она первого хозяина моего на тот свет проводить помогла, так с какой-то присосалкой управится.
А Никифор мой уже шепчет:
—Батюшка, а не сходить ли нам, пока темнота, к ним под порог? Посмотреть, нет ли там щели, куда эта гадость пролезла? Подлатать, значит.
—И то верно, — соглашаюсь. — Надо помочь сородичу. Не ровен час, и к нам обратно по старой памяти нагрянет.
Вот так и живем. То у себя порядок наводим, то соседей выручаем. Хлопот полон рот, но скучать не приходится.
Продолжение следует...