— Ты понимаешь, что делаешь? — Татьяна Владимировна держала меня за запястье так крепко, что на коже останутся следы. — Нина Павловна сожрёт тебя заживо! Я двадцать лет с ней прожила, знаю!
Я молчала. Мать отпустила мою руку и развернулась к окну.
— Если переедешь к ней — считай, дочери у меня нет.
Это было три года назад. Мне тогда стукнуло тридцать семь. Игорь работал на двух работах. Денис учился на платном. А мы снимали однушку на окраине за двадцать тысяч.
Всё началось с телефонного звонка.
— Оленька, — голос Нины Павловны звучал устало. — Можешь приехать? Нужно поговорить.
Бабушке было восемьдесят два. Жила она одна в трёшке на Ленинском. Дядя Алексей уехал в Якутск ещё в девяностых и не возвращался. Мать после развода тоже больше порог не переступала.
Я приехала в субботу. Нина Павловна сидела на кухне, перед ней — папка с документами.
— Присаживайся. Чаю?
Я кивнула. Бабушка наливала, не торопясь. Руки дрожали — возраст.
— Скажу прямо. Хочу, чтобы вы переехали ко мне. Ты, Игорь, Денис.
Я поставила чашку.
— Бабушка, мы не можем просто так...
— Квартиру подарю. Официально оформим. Алёша согласен, ему жильё в России не нужно. После меня всё ваше будет.
Я смотрела на неё и не верила. Трёшка в центре. Метров семьдесят, не меньше. Мы такое даже в ипотеку не потянем.
— Мне трудно одной, — продолжала бабушка. — В магазин не могу сходить. Давление скачет. А вам жить негде толком. Вместе будет проще.
Дома я рассказала Игорю. Он сначала молчал, потом спросил:
— А что мать скажет?
Вот именно. Что скажет мать.
На следующий день я приехала к Татьяне Владимировне. Не успела рот открыть, как она начала:
— Нина Павловна звонила. Всё рассказала. Ольга, не смей соглашаться!
— Почему?
— Потому что я эту женщину знаю! — мать говорила быстро, сбиваясь. — Она манипулятор. Она тебя подомнёт, как меня подомяла. Ты не выдержишь рядом с ней.
— Мам, ей восемьдесят два...
— И проживёт до ста! — Татьяна Владимировна схватила меня за руку. — Слушай меня. Твой отец ушёл не от меня. Он сбежал от неё. Алёша в Якутию подался не просто так. Она всех выживает.
Я вспомнила бабушкину кухню. Старенькие шторы. Потёртый линолеум. Одиночество.
— Может, она изменилась?
— Люди не меняются! — мать подошла вплотную. — Выбирай. Или она, или я. Согласишься жить с ней — больше не приходи.
Я ехала домой и думала: как так? Мать ставит ультиматумы. Бабушка предлагает помощь. А между ними — я. И выбирать надо мне.
Игорь ждал на кухне.
— Ну что?
— Мама категорически против. Сказала, что откажется от меня, если переедем.
Он налил чай. Придвинул мне чашку.
— А ты как хочешь?
Боже, как я хотела. Хотела перестать считать каждую копейку. Хотела, чтобы у Дениса была своя комната. Хотела утром не вскакивать от мысли: хватит ли на аренду?
Но мать... Всю жизнь я делала, как она скажет. Куда поступать — её выбор. На ком жениться — её одобрение. Как ребёнка воспитывать — её советы.
— Не знаю, — призналась я.
Наутро я набрала Нину Павловну.
— Бабушка, прости. Мы не сможем переехать. У нас... обстоятельства сложились.
Тишина. Потом коротко:
— Ясно.
Гудки. Я смотрела на телефон и чувствовала, как внутри всё сжимается комом.
Татьяна Владимировна обрадовалась.
— Умница. Я же говорила, что так правильно.
Игорь не сказал ни слова. Просто на балкон вышел. Закурил. Хотя год как бросил.
Месяца через четыре мать позвонила вечером. Голос дрожал.
— Ты в курсе, что твоя бабушка квартиру кому-то подарила?!
У меня похолодело внутри.
— Кому?
— Какой-то Елене Михайловне! Алёша сегодня звонил, орал на меня! Говорит, по нашей вине всё случилось!
Я опустилась на диван.
— То есть она оформила дарственную на чужого человека?
— Вот именно! Специально! Чтобы нам досадить! — мать задыхалась от возмущения. — Я же говорила, какая она! Теперь понимаешь?
Игорь вышел из комнаты, посмотрел на меня.
— Что случилось?
Я рассказала. Он молча кивнул, ушёл обратно.
Татьяна Владимировна продолжала:
— Слушай меня внимательно. Завтра поедешь к ней. Скажешь, что передумала. Попросишь прощения. Уговоришь переписать квартиру.
— Она же уже подарила...
— Документы ещё не в Росреестре! Я проверяла. Есть время. Если не хочет добром — найди эту бумагу и уничтожь. Понимаешь? Любым способом. Это наше право!
Я смотрела на телефон и думала: это моя мать? Эта женщина, готовая красть документы ради квадратных метров?
— Нет, — сказала я тихо.
— Что "нет"?
— Я не буду обманывать бабушку. Не буду красть.
— Ты понимаешь, от чего отказываешься?! От квартиры! От нормальной жизни!
— Понимаю. Один раз уже отказалась. Из-за тебя. Хватит.
Мать молчала секунд пять.
— Значит, так. Мы с тобой больше не родные. Забудь дорогу.
Она повесила трубку.
Я сидела на кухне и не плакала. Странное ощущение — как будто гора с плеч. Впервые за тридцать семь лет я поступила не так, как мать велела. А как сама решила.
Неделю я думала. Потом набрала Нину Павловну.
— Бабушка, это Ольга.
Молчание.
— Я хотела сказать... Прости меня. Я тогда испугалась. Мать послушалась. А теперь понимаю: это была ошибка.
— И что ты хочешь?
— Хочу приехать. Если позволишь. Без всяких условий. Просто помогать. Жить вместе. Квартиру ты уже подарила, я знаю. Ничего менять не прошу. Просто... можно к тебе?
Бабушка помолчала.
— Приезжайте в воскресенье. Поговорим.
Переехали через три недели. Нина Павловна встретила строго. Показала комнаты, объяснила правила: ужин в семь, телевизор после новостей выключать, в её комнату без стука не входить.
Первый месяц был кошмаром. Бабушка командовала. Критиковала мою готовку. Переставляла вещи. Отпускала колкие замечания по любому поводу.
Я сжимала зубы. Игорь уходил рано, возвращался поздно. Денис вообще дома не показывался.
А я думала: зачем? Ради чего это всё? Квартира чужая. Мать не разговаривает. Муж отдалился. Осталась только я и жёсткая старуха, которой ничего не угодишь.
Потом Нина Павловна заболела. Температура под сорок, кашель. Я сидела с ней ночами. Ставила горчичники, варила отвары. Она лежала маленькая, беззащитная. Не командовала. Тихо говорила "спасибо".
После болезни мы начали разговаривать. О жизни. О прошлом.
— Я хирургом стала в двадцать четыре, — рассказывала бабушка. — Тогда женщине приходилось доказывать свою ценность втрое больше. Я научилась держать оборону. Со всеми. Даже с родными.
Я слушала и понимала. Передо мной сидела не монстр из маминых рассказов. А уставшая от борьбы женщина, разучившаяся быть мягкой.
Прошло три года. Мы притёрлись. Нина Павловна перестала критиковать всё подряд. Я научилась не обижаться по мелочам. Игорь оттаял, начал называть бабушку по имени-отчеству с теплотой.
Вчера отмечали её восемьдесят пятый день рождения. Накрыли стол. Приехал дядя Алексей с семьёй. Пришли соседи. И та самая Елена Михайловна.
Оказалось, она двоюродная племянница Нины Павловны. Живёт в Перми. Согласилась на дарственную формально — для проверки. Чтобы понять, кто приедет ради квартиры, а кто ради помощи.
Я не спрашиваю, переоформит ли бабушка жильё на меня. Не знаю, что будет после её ухода. Может, квартира уйдёт Елене Михайловне. Может, дяде Алексею.
Но я больше не думаю об этом. Потому что научилась главному — принимать решения без оглядки на чужие страхи.
Татьяна Владимировна не пришла на юбилей. Мы не общаемся три года. Иногда звоню, но она сбрасывает. Это больно. Очень.
Я потеряла мать.
Но нашла себя.
И до сих пор не знаю, правильный ли это был обмен.