Десятилетие лихих девяностых. Новосибирск, гигантский промышленный узел, стоял в странном оцепенении. Заводы замерли, зарплаты не платили месяцами, но жизнь, вопреки всему, била ключом. И одним из главных ее нервов было гигантское автомобильное кладбище на окраинах города, где тысячи «Жигулей», «Москвичей» и «Волг» ржавели без дела, став разменной монетой в новой, дикой экономике.
Из этого хаоса родилась особая каста — «перекупы». Не дилеры, не бизнесмены в классическом понимании, а скорее степные кочевники нового времени. Их знали в лицо на каждом рынке. Мужики в потрепанных кожаных куртках, с пачками купюр в карманах и вечным цыганским блеском в глазах.
Их бизнес был прост и гениален. Выискивали в Новосибирске и области относительно «живую» машину, часто купленную за бесценок у отчаявшегося рабочего, которому нужно было прокормить семью. Цена — два-три оклада, если эти оклады вообще кто-то видел. Главным был навык «посмотреть машину». Не на ходу — бензина не было, — а так: постучать по порогам, оценить глубину рытвин на кузове, прикинуть на глазок, дотянет ли «ведро» до следующего региона.
Их маршруты были стальными артериями, по которым текла жизнь. Бесконечная трасса Р-254 «Иртыш». Новосибирск — Омск — Тюмень — Екатеринбург. Дальше — на запад, в европейскую часть, где за машины давали в полтора, а то и в два раза больше. Это был настоящий караванный путь.
Колонны из пяти-семи машин, каждая на приколе у ведущего «Уазика» или «Волги» перекупа. Ехали без прав, часто на одной «низке» — смеси бензина с дизелем или керосином, которую удавалось раздобыть. В багажниках — канистры с топливом, мешки с запчастями: приводы, карбюраторы, ремни ГРМ. Ремонтировали на обочине, своими руками, при свете фар.
Каждая поездка была русской рулеткой. Милицейские кордоны, для которых перекупщик был желанной добычей. «Паспорт техники» часто оказывался липовой бумажкой, а в бардачке мог лежать талон на техосмотр, выписанный на имя давно умершего человека. Отвечать приходилось деньгами, наличными, которые всегда были под рукой для «решения вопросов».
Бандиты на трассе, для которых колонна старых машин была легкой добычей. Стреляли редко, предпочитая старый добрый рэкет. С них тоже приходилось платить, отстегивая дань за право пройти по своей же земле.
Но самый большой риск был в самой технике. Двигатель, который мог застучать посреди тайги. Тормоза, которые могли отказать на затяжном спуске с Уральских гор. Они гнали эти «ведра», прислушиваясь к каждому стуку, к каждому изменению гула мотора. Доехать — уже была победа.
И вот, спустя неделю пути, изможденные, пропахшие бензином и потом, они въезжали в тот самый город, где за «девятку» из Новосибирска давали не 50, а все 80 тысяч рублей. Сделка заключалась на ближайшей рыночной площади, деньги пересчитывались пачками, прямо на капоте.
Они не считали себя героями. Для них это была работа — грязная, опасная, но дававшая кусок хлеба в то время, когда государство о своих гражданах забыло. Они были кровеносной системой, которая перекачивала железо из задыхающихся индустриальных центров в чуть более сытые регионы. Они сновали по трассам, как тени, оставляя за собой шлейф выхлопа и легенды. И каждый раз, продав партию, они снова садились в свою «Волгу» и ехали обратно, в Новосибирск, за новыми «тачками». Цикл повторялся. Такова была их жизнь, жизнь перекупов — стальных кочевников лихих девяностых.