— Папа, ты помнишь про субботу?
Андрей Сергеевич стоял в очереди в магазине, прижимая телефон к уху. За спиной кто-то нетерпеливо вздыхал. Он кивнул сам себе, хотя Маша этого не видела.
— Конечно, зайка. Твой концерт в музыкалке.
— Не концерт, — голос дочери стал тише, почти обиженным. — Экзамен по фортепиано. Я же говорила. Я «Лунную сонату» играю. Всю целиком.
Андрей поморщился. Экзамен. Точно. Четыре месяца Маша зубрила эту сонату. Каждые выходные, когда он забирал её к себе, она садилась за электронное пианино и часами долбила одни и те же такты.
— Буду обязательно, — он положил в корзину хлеб и двинулся к кассе. — В котором часу?
— В два дня. Но приходи к половине второго, ладно? Я буду третьей по списку.
— Договорились.
Пауза. Потом осторожное:
— Папа, ты точно приедешь?
— Маш, я же сказал.
— Ну... в прошлый раз ты тоже говорил.
Андрей сжал зубы. В прошлый раз был форс-мажор на работе. Прорвало трубу в новостройке, и он, как главный инженер, торчал там до ночи. Он потом купил Маше новый чехол для телефона и мороженое. Она сделала вид, что простила.
— Это было один раз, — сказал он ровно. — В субботу я буду. Слово.
Маша выдохнула.
— Хорошо. Пока, пап.
Дома Андрей бросил пакеты на стол и достал телефон. Сообщение от Кузнецова, начальника стройки:
«Андрей, срочно. Проблема с документами по объекту на Солнечной. Нужно в субботу встретиться с подрядчиком. Иначе сорвём сроки. Жду ответа».
Андрей уставился в экран. Суббота. Конечно. Всегда что-то в субботу.
Он набрал:
«Василий Иванович, не могу в субботу. У дочери важное мероприятие».
Ответ пришёл через минуту:
«Андрей, это объект на 200 миллионов. Мероприятие подождёт. Или найду того, кто сможет».
Андрей выбросил телефон на диван. Встал. Прошёлся по комнате. Сорок два года, съёмная двушка на окраине, алименты, кредит на машину. И работа, которая висит дамокловым мечом: одно неверное движение — и на улице.
Наталья, его бывшая, устроилась удачно. Вышла замуж за владельца сети автосервисов. Живут в коттедже. Машу возят на такси. А он? Инженер с зарплатой, которой впритык хватает на съём и продукты.
Он снова взял телефон. Написал:
«Хорошо. Буду в субботу. Во сколько встреча?»
«В 14:00. На объекте».
Андрей закрыл глаза. Два часа дня. Экзамен Маши тоже в два. Он посчитал: от музыкальной школы до стройки на Солнечной — сорок минут. Если экзамен начнётся вовремя и продлится минут двадцать, он успеет. Выскочит сразу после выступления Маши, домчится к Кузнецову.
Можно попробовать.
В пятницу вечером Маша позвонила снова.
— Пап, ты не забыл?
— Нет, зай. Всё помню.
— Мне так страшно, — голос дрожал. — Вдруг я забуду ноты? Вдруг руки задрожат?
Андрей усмехнулся.
— Маш, ты играла эту сонату сто раз. У тебя всё получится.
— Ты правда придёшь?
— Маша, хватит. Я сказал — приду.
Она замолчала. Потом тихо:
— Извини. Просто... мне важно, чтобы ты был там.
— Я буду. Спокойной ночи.
Андрей положил трубку и посмотрел в окно. За стеклом моросил дождь. Он представил, как Маша сидит за роялем, волнуется, ищет его глазами в зале. А он... он будет там. Обязательно.
В субботу Андрей встал в семь. Побрился, оделся, позавтракал. К половине второго подъехал к музыкальной школе. Припарковался напротив входа. Народу было много: родители с букетами, дети в парадной форме.
Андрей прошёл в фойе. На стенде висело расписание экзаменов. Он нашёл группу Маши. Начало в 14:00. Третьей в списке значилась «Громова Мария. Бетховен. Соната №14».
Отлично. Значит, Маша выступит примерно в 14:20. Он успеет послушать, похлопать, сказать ей что-то ободряющее. А потом — рвануть на объект.
В два часа двери аудитории открылись. Родители потянулись внутрь. Андрей сел в третьем ряду, ближе к проходу. Достал телефон — проверить, не писал ли Кузнецов. Написал:
«Василий Иванович, я выезжаю. Буду к 14:30».
«Жду. Подрядчик уже на месте».
Чёрт. Андрей убрал телефон. На сцену вышла первая ученица. Девочка лет двенадцати, в синем платье. Села за рояль. Начала играть Шопена. Андрей слушал вполуха, посматривая на часы. 14:05. Девочка играла медленно, с паузами. Он заёрзал на стуле.
Наконец она закончила. Поклонилась. Зал зааплодировал. Вышла вторая ученица. Пожилая женщина, лет шестидесяти. Она села, поправила ноты, долго настраивала стул. Андрей стиснул зубы. Давай же!
Женщина начала играть что-то классическое, размеренное. Андрей глянул на телефон. 14:12. Кузнецов прислал:
«Андрей, ты где? Подрядчик ждёт. У него в три другая встреча».
«Еду. Десять минут».
Андрей встал. Тихо, стараясь не привлекать внимания, двинулся к выходу. В дверях обернулся. Маша стояла за кулисами, в белой блузке и чёрной юбке. Она смотрела в зал, искала его. Их взгляды встретились. Андрей помахал рукой, показал жестом: «Подожди, я сейчас вернусь». Маша кивнула, но глаза у неё были растерянные.
Андрей вышел из школы. Сел в машину. Завёл мотор. И поехал.
К половине третьего он стоял на объекте, в каске, перед подрядчиком. Разговор длился час. Подписали бумаги. Кузнецов похлопал его по плечу:
— Молодец, Андрей. Ты выручил.
Андрей кивнул. Достал телефон. Шесть пропущенных от Маши. Три голосовых. Он открыл первое.
14:28. Голос дрожит.
«Папа, ты где? Я уже через минуту выхожу. Ты же не ушёл?»
Второе. 14:35.
«Папа... я сыграла. Ты не видел. Почему ты ушёл?»
Третье. 15:10.
Тишина. Долгая. Потом ровное, выдавленное:
«Ладно. Понятно».
Андрей стоял посреди стройки, в грязных ботинках, и смотрел на телефон. В горле встал ком. Он набрал номер Маши. Гудки. Потом женский голос Натальи:
— Что тебе нужно?
— Натали, дай мне Машу. Я хочу объяснить.
— Объяснить? — в голосе бывшей жены звучало презрение. — Что ты объяснишь? Что работа важнее дочери?
— Там был форс-мажор!
— Андрей, всегда у тебя форс-мажор. Всегда что-то срочное. А Маша ждала тебя. Она тебя увидела в зале. Думала, ты останешься. А ты ушёл посреди экзамена. Ты хоть понимаешь, что натворил?
— Я...
— Не звони больше. Когда Маша сама захочет — тогда и поговорите.
Гудки.
Вечером Андрей сидел на диване и смотрел в одну точку. Он написал Маше:
«Зайчик, прости. Работа. Меня вызвали срочно. Я думал успею вернуться. Давай завтра встретимся? Куда хочешь сходим».
Сообщение прочитано. Ответа не было.
Час. Два. В одиннадцать вечера пришло:
«Не надо. Я не хочу никуда».
Андрей набрал:
«Маш, ну пожалуйста. Я хочу всё исправить».
«Папа, ты всегда хочешь исправить. Но никогда не исправляешь. Мне надоело».
Он уронил телефон на колени. Закрыл глаза. Представил, как Маша выходит на сцену, садится за рояль. Ищет его в зале. Видит пустое место. Начинает играть. Одна.
«Лунная соната». Он даже не услышал.
В понедельник Кузнецов вызвал его к себе:
— Андрей, ты спас проект. Я тебя на премию пробью. Заслужил.
Андрей кивнул. Премия. Деньги. Он представил, как купит Маше что-нибудь дорогое. Может, новый телефон. Она же хотела.
Но вечером, когда он написал ей: «Зай, давай созвонимся?», — ответа не было. На следующий день тоже. Неделю спустя Маша прислала коротко:
«Папа, я подумала. Давай встречаться реже. Раз в месяц, например. Мне легче так».
Андрей читал это сообщение и не мог дышать. Раз в месяц. Вместо каждых выходных.
Он написал:
«Маш, не надо. Я исправлюсь. Честно».
«Папа, не надо. Я устала ждать».
Андрей больше не писал. Он понял: то, что случилось в ту субботу, нельзя вернуть назад. Нельзя переиграть.
Премию он получил через месяц. Тридцать тысяч. Он купил Маше новый айфон. Передал через Наталью.
Маша написала: «Спасибо».
Больше ничего.
Иногда вечерами Андрей включал YouTube и искал записи «Лунной сонаты». Слушал, закрыв глаза. Пытался представить, как это играла Маша. Волновалась ли. Сбивалась ли. Искала ли его в зале.
Но образ не складывался. Вместо этого он видел себя на стройке, в каске, подписывающим бумаги. И пустое место в третьем ряду.
Есть ошибки, которые можно исправить. А есть те, которые просто остаются с тобой. Как непрослушанная соната. Как голосовые сообщения, которые ты слушаешь по ночам и не можешь забыть.
Андрей Сергеевич так и не услышал, как его дочь играла Бетховена. Но что-то внутри него оборвалось безвозвратно в ту субботу. В два часа дня. В музыкальной школе, где Маша выходила на сцену и видела пустое место отца, который снова выбрал работу.
И на этот раз — в последний.