— Алина? Дочка Ольги?
Женщина остановила меня у ворот кладбища, когда разъезжались последние машины. Похороны бабушки Зинаиды вышли тихие — человек двадцать, из них половина — соседи по подъезду. Я обернулась. Незнакомка лет пятидесяти с букетом астр смотрела на меня с осторожностью.
— Я Ирина. Твоя тётя.
Внутри всё оборвалось. Какая тётя? У мамы никогда не было ни братьев, ни сестёр. Бабушка прожила одна с тех пор, как дед умер от сердечного приступа, когда маме было семь лет.
— Простите, но вы путаете.
— Алиночка, я не путаю. Я дочь Бориса. Твоего деда.
Борис. Имя, которое бабушка произносила раза три за всю жизнь. Как будто говорила о ком-то давно умершем. Что он, собственно, и был. Двадцать восемь лет в могиле.
— Мой дед умер в восемьдесят третьем, — я сделала шаг назад.
— Алина, твой дед жив. Ему семьдесят три. Очень хотел приехать, но испугался. Зинаида Васильевна когда-то пообещала заявление в милицию написать, если он появится.
Я развернулась к машине. Мама стояла у скамейки, курила. Ольга Петровна бросила пять лет назад, но сегодня купила "Прима".
— Мам, ко мне какая-то женщина подходила. Говорит, дочь деда Бориса.
Мать выпустила сигарету из пальцев. Побледнела мгновенно.
— Поехали, — только и сказала.
Всю дорогу молчали. Я вела "Ладу", а внутри нарастала злость, тяжёлая, как камень. Всю жизнь врали? Зачем?
Дома мать заварила чай, достала из серванта водку, плеснула в стакан. Села напротив за тот самый стол, за которым бабушка резала хлеб тем же ножом с треснутой ручкой.
— Дед не умер, Алинка. Он ушёл. Я сейчас всё расскажу, но ты пойми — мы с мамой хотели тебя уберечь.
— От чего? От правды?
— От грязи, — мать допила залпом. — Борис бил мою мать тринадцать лет. Я почти не помню, мне было семь, когда он съехал. Но мама рассказывала. Он пил. Не постоянно, но когда напивался — превращался в зверя. Бил кулаками, ремнём, ногами. Однажды вывернул ей руку, пока она не выронила ключи от комнаты. Сказал мне потом, что мама поскользнулась на льду.
Я слушала и не верила. На фотографии дед смотрел строго, но спокойно. Форма железнодорожника, значок "Ветеран труда", прямая спина. Как он мог бить женщину?
— Ушёл, когда мама ждала второго ребёнка. К учительнице географии из соседней школы. Мама родила сына. Мёртвого. Врачи сказали — нервный срыв, организм не выдержал. Полгода она не разговаривала после этого. Потом взяла себя в руки, сменила мне фамилию на свою девичью, все фотографии сожгла. Одну оставила, официальную. Сказала: "Пусть думает, что отец был хорошим человеком". Вот он и остался. Для тебя, для меня когда-то.
— Почему молчала?
— Обещала маме. Она сказала: "Оля, не надо, чтобы внучка знала, что её дед — подонок". Я согласилась. А ещё... — мать снова налила, — ...боялась, что спросишь про отца.
Я замерла.
— Что ты имеешь в виду?
Ольга Петровна закрыла лицо ладонями.
— Сергей не просто так исчез, Алинка. Он меня бил. Полтора года. Ты была маленькая, не понимала. Швырял в стену чашки, когда суп был недосолен. Разбил новый миксер, который я на первую премию купила. Мама сразу предупредила: "Олька, твой муж — копия моего. Уходи, пока не стало хуже". Я не слушала. Думала, нервный, устаёт на заводе. Слесарем работал за копейки. Потом он меня ударил. Кулаком, в бок. Я упала на пол, не могла вдохнуть. Он стоял надо мной и орал, что я шлюха, потому что с соседом улыбнулась на лестничной площадке.
— Мам...
— Подожди. Дослушай до конца. Я терпела, потому что боялась. Он говорил, что если сбегу, найдёт и придушит. А ещё он тебя не трогал никогда. Даже когда злился. Говорил: "Алина — моя кровь, её не трону". И вот он дал мне синяк на скуле. Я к маме пришла, соврала, что в маршрутке ударилась. Мама не поверила ни на минуту. На следующий день приехала с соседом, Иваном Сергеевичем, который в милиции работал. Сергей вцепился в дверной косяк и орал, что это его квартира. Ты выскочила из комнаты, споткнулась о порог, хотела к нему броситься. Иван Сергеевич его вывел, мама нас забрала. Больше отца ты не видела.
Я вспомнила. Помнила этот день совсем иначе. Помнила, как плакала, как бежала спасать папу от злого дяди в форме. Думала, что папу забрали за что-то плохое. Так мне сказала мама.
— Почему раньше не сказала?
— Ты была маленькая. Мама решила, что говорить не стоит. Что забудешь и будет проще. Потом время ушло, и уже поздно. Как объяснить взрослой дочери, что всю жизнь врали?
— Просто, — я встала. — Сесть и сказать правду. Как сейчас. Только не в двадцать девять лет, а раньше. В шестнадцать. В двадцать. Когда я выходила за Максима. Ты могла предупредить.
— О чём?
— О том, что мужчины бьют, мама! О том, что молчать нельзя! О том, как понять, что ты в опасности!
Ольга Петровна побледнела ещё сильнее.
— Максим бьёт?
— Нет, — я отвернулась к окну. — Он не бьёт. Он просто говорит, что я толстая дура, что никому, кроме него, не нужна. Что мне сидеть дома с детьми, потому что на работе от меня толку ноль. Что если уйду, с двумя детьми меня никто не возьмёт. Он не бьёт, мам. Он просто убивает словами. И я молчу. Потому что думаю, что так правильно. Что это нормально.
Мать заплакала. Впервые за много лет я видела, как она плачет. Не просто слёзы — рыдала, как ребёнок, в ладони.
— Господи, Алинка. Прости. Думала, ты счастлива. Никогда не жаловалась.
— Бабушка тоже не жаловалась. И ты не жаловалась. Вот я и научилась молчать.
Я взяла телефон, нашла номер, который записала на кладбище.
— Хочу увидеть деда.
Борис жил в Туле, в панельной пятиэтажке на окраине. Приехала одна, не сказав матери. Старик открыл дверь сам. Совсем не похож на фотографию. Сутулый, худой, руки дрожат. Военной выправки не осталось.
— Проходи, внученька, — он посторонился.
Квартира пахла лекарствами и старостью. На стенах — фотографии: Ирина, двое мужчин, дети, внуки. Большая семья. Та, которой у меня не было.
— Ты на Зиночку похожа, — Борис сел в кресло. — Она красавица была. Я в неё сразу влюбился, на танцах познакомились. Живая такая, весёлая. А я солдат дембельнутый, токарем на завод устроился. Думал, вот она, судьба моя.
— Почему бил?
Борис вздрогнул.
— Значит, рассказала всё-таки. Я надеялся... Но нет, правильно сделала. Почему? Не знаю, Алиночка. Молодой был, дурак. Пил с друзьями. Приходил, а она начинала скандалить, что пьяный явился, денег нет, ребёнок голодный. Ну и срывался. Думал, раз я мужик, значит, можно. Все так жили. Соседи у нас каждую субботу устраивали драку, жена участкового вызывала, а утром мирились. Нормально казалось.
— Нормально?
— Тогда казалось, — он опустил голову. — Потом понял, что это не так. Когда она мне дверь закрыла и сказала, что больше не хочет видеть. Когда я пришёл после роддома, а соседка сказала, что ребёнок умер. Сын. Я даже похоронить не мог — не разрешила. Сказала, что я его убил. И права была. Я его убил. Многое убил.
Я смотрела на деда и не знала, что чувствовать. Жалость? Злость? Презрение? Всё вместе?
— Прощения не прошу, — Борис поднял глаза. — Понимаю, что его нет. Зина не простила. Олька, наверное, тоже. Но я хочу, чтобы ты знала: жалел каждый день. Каждый день. Второй брак не загубил. Тамара Ивановна, моя жена, хорошая женщина. Её ни разу не тронул. Боялся стать таким же. Бросил пить навсегда. Работал, детей растил. Но Ольку не видел. Зина запретила. Сказала, что в милицию обратится. Я и не появлялся. Думал, может, так лучше. Пусть думает, что отец умер героем, а не сбежал подонком.
— Ты знал, что я родилась?
— Ирина рассказала. Встретила Ольку на улице случайно, лет двенадцать назад. Та сказала, что дочь есть, Алина. Я хотел приехать, но побоялся. Думал, не надо ворошить.
— А зря, — я встала. — Прошлое само себя ворошит. Через поколения. Мой отец тоже бил мать. А мой муж бьёт меня словами. И я молчу, как бабушка, как мама. Потому что нас научили молчать. Научили терпеть. Научили думать, что мы виноваты.
— Алиночка...
— Не надо. Бабушка передала перед смертью. Сказала: "Скажи, что не простила". Передаю. И сама не прощаю. Не тебя, не бабушку, не маму. Всех вас. За то, что молчали. За то, что я теперь тоже молчу.
Ушла, не попрощавшись.
Через полгода Борис умер. Ирина позвонила, сказала, что отец просил передать Алине, что был бы рад, если бы она приехала на похороны. Я не поехала.
Через месяц съехала от Максима. Взяла двоих детей, сняла квартиру на другом конце города. Максим звонил каждый день, плакал в трубку, обещал измениться. Я слушала и вспоминала деда: "Прощения не прошу". Интересно, дед тоже плакал, когда бабушка его выгнала?
Мать помогала деньгами, но смотрела со страхом. Я видела: мама боится, что дочь повторила её судьбу. А я боялась другого — что не повторила.
Устроилась на новую работу, продавала страховки по телефону. Начальник, мужик лет сорока пяти, через неделю начал заигрывать. Говорил, что у меня приятный голос. Что он мог бы помочь с премией, если буду "сговорчивой". Я улыбалась и делала вид, что не понимаю. Как бабушка когда-то улыбалась деду. Как мама улыбалась Сергею.
По вечерам, когда дети засыпали, я сидела на кухне и смотрела в окно. Думала о бабушке Зинаиде, которая тринадцать лет терпела побои, а потом ещё тридцать четыре года хранила молчание. Думала о матери, которая полтора года жила в страхе, а потом двадцать два года скрывала правду. Думала о себе, которая четыре года слушала, какая я никчёмная, и молчала.
Старшая дочка, Даша, спросила недавно:
— Мам, а почему мы от папы уехали?
— Потому что папа говорил плохие слова.
— А ты ему сказала, что так нельзя?
— Нет, Дашуль. Не сказала.
— Почему?
Вот это "почему" звучало каждый день. Почему молчала? Почему терпела? Почему думала, что это нормально?
Потом Максим нашёл адрес. Пришёл поздно вечером, когда дети спали. Стоял у двери, пьяный, требовал открыть. Я вызвала полицию, но пока ехали, он выбил замок. Вошёл, схватил за плечи, начал трясти.
— Ты спятила? Забрала детей! Думаешь, позволю?
Я вырвалась, схватила телефон. Он замахнулся. И остановился. Посмотрел на свою руку, словно впервые увидел. Потом заплакал.
— Я не хотел. Прости. Не буду больше. Изменюсь.
Полиция забрала его. Составили протокол. Я получила запретительный ордер. Максим две недели писал сообщения, потом исчез. Говорили, уехал в родную деревню, к матери.
Я сидела в участке, давала показания, и вдруг поняла: я не разорвала круг. Я сделала то же самое, что бабушка, что мама. Убежала. Вычеркнула мужчину из жизни. Промолчала перед детьми.
Через год Даша стала замкнутой. В садике воспитательница сказала, что девочка не общается с другими детьми, сидит одна в углу. Я повела её к психологу. Та поговорила с Дашей, потом вышла.
— Ваша дочь боится мужчин. Думает, что все мужчины злые и бьют маму.
— Но я же ушла! Защитила её!
— Вы убежали, — спокойно сказала психолог. — Но не объяснили, что произошло. Ребёнок не понимает, почему у неё нет папы. Думает, что виновата сама.
Я приехала домой и поняла: я передала дальше. Травму, молчание, страх. Точно так же, как бабушка, как мама.
Научила дочь молчать раньше, чем та научилась говорить.
Вечером села рядом с Дашей и попыталась объяснить. Подбирала слова, но не находила. Как рассказать шестилетнему ребёнку, что папа был плохим, но это не значит, что все мужчины плохие? Как объяснить, что она ушла не потому, что Даша виновата, а потому что так надо?
— Дашуль, папа говорил маме плохие слова. И мама боялась, что будет говорить плохие слова тебе. Поэтому забрала вас.
— А папа хотел говорить мне плохие слова?
— Не знаю, Дашуль. Не знаю.
И это была правда. Я не знала. Как бабушка не знала, начнёт ли Борис бить дочь. Как мама не знала, тронет ли Сергей меня. Мы все убегали в неизвестность, надеясь, что это спасение. А получалось — просто передавали травму дальше, упакованную в молчание.
Ночью достала телефон, открыла контакты. Нашла номер Ирины. Набрала: "Можно телефон Тамары Ивановны? Жены деда Бориса". Ответ пришёл утром: "Конечно".
Позвонила. Незнакомый женский голос, усталый, настороженный.
— Тамара Ивановна, я Алина. Внучка Бориса от первого брака.
Пауза.
— Приезжай, внученька. Адрес скину.
Встретились через неделю. Тамара Ивановна оказалась невысокой женщиной с добрыми глазами. Поставила на стол чай, пряники, которые купила специально.
— Борис много о тебе говорил перед смертью. Хотел увидеться, но боялся, что не придёшь.
— Не пришла.
— Знаю. Ирина рассказала.
— Тамара Ивановна, я не за прощением деду. Хочу спросить... Он вас бил?
Женщина вздрогнула. Отставила чашку.
— Нет. Никогда. Первые годы даже голос не повышал. Боялся. Говорил, что однажды был чудовищем и боится снова стать. Перед смертью признался, что каждый день борется с собой. С тем, каким был. Мне кажется, так и не простил себя.
— А вы знали? Про первую жену?
— Да. Рассказал сразу. Сказал, если не хочу связываться с таким человеком, поймёт. Но я осталась. Решила, что человек может измениться. Может, глупо.
— Нет, — я покачала головой. — Это было смело. Смелее, чем убежать.
Сидели молча. Потом Тамара Ивановна положила руку на мою ладонь.
— Ты не похожа на Бориса. Похожа на Зину. Ирина говорила, она была сильной женщиной. Пережила страшное, но вырастила дочь. Одна.
— Она просто молчала. Всю жизнь.
— Может, не умела по-другому? Её так научили. В её время женщины терпели. Другого выхода не было.
Я поехала домой и думала об этом. Может, бабушка не умела по-другому? Может, мама тоже не умела? А я умею? Или тоже просто повторяю то, чему научили?
Прошло два года. Живу одна с детьми. Максим больше не объявлялся. Мать звонит каждую неделю, спрашивает, как дела. Мы больше не говорим о прошлом. Просто живём дальше, как умеем.
Даша подросла, стала разговорчивее. Ходит в школу, появились подруги. Но иногда ловлю на себе её взгляд — настороженный, изучающий. Вижу, как напрягается, когда мимо проходит мужчина. Вижу, как сжимается, если я вдруг повышаю голос.
И тогда понимаю: я не разорвала круг. Не сбежала из него. Просто передала дальше. По наследству. Как драгоценность, которую нельзя выбросить.
Молчание.
Бабушка передала его маме. Мама — мне. Я — Даше. И Даша передаст своим детям. Потому что никто из нас так и не научился говорить. Говорить правду. Говорить о боли. Говорить о страхе.
Круг не разрывается. Он просто становится шире, захватывая новые поколения.
Вечером, укладывая дочь, спрашиваю:
— Дашуль, если тебе что-то не нравится, ты мне скажешь?
— Скажу, мам.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Глажу её по голове и знаю: это ложь. Даша уже научилась молчать. В шесть лет она уже знает, что некоторые вещи лучше не говорить вслух. Что можно терпеть. Что можно прятать глубоко внутри.
Она научилась молчать раньше, чем научилась читать.
И это самое страшное наследство, которое я могла ей оставить.