— Ларис, я позвоню сегодня же. Только доберусь до общаги.
Виктор застёгивал куртку, не поднимая глаз. Я стояла у окна, держа на руках Артёма. Сыну было два года, он тянулся к отцу, не понимая, что тот уезжает надолго.
Октябрь 2018 года выдался холодным. За окном ветер срывал последние листья с тополей. Я смотрела на них и думала: они падают и исчезают. А я остаюсь здесь — с ребёнком, с работой уборщицей в школе, с восемью тысячами зарплаты.
— Пап, — Артём протянул Виктору игрушечный грузовик.
Муж взял машинку, покрутил в руках, вернул сыну. Я видела, как дёргается его челюсть. Он нервничал, хотя пытался этого не показывать.
— Скоро вернусь, сынок. Привезу тебе самосвал настоящий.
Дверь хлопнула. Я прижала Артёма к себе и вышла на балкон — смотреть, как Виктор идёт к остановке. Он обернулся один раз, помахал рукой. Я не ответила.
Первую неделю он звонил каждый вечер ровно в восемь. Я укладывала Артёма спать пораньше, чтобы успеть поговорить спокойно.
— Устроился на склад, — рассказывал Виктор, — грузчиком. Платят сразу, наличными. Бригадир нормальный, не гонит.
Голос у него был бодрый, почти весёлый. Я слушала и верила.
Ноябрь начался с дождей. Звонки стали реже — раз в два дня, потом раз в три. Когда Виктор выходил на связь, говорил коротко:
— Работы много. Устаю сильно.
Я не приставала с расспросами. Понимала: мужчине тяжело, он зарабатывает для нас.
Десятого ноября пришёл перевод — двадцать тысяч. Я держала квитанцию и улыбалась сквозь слёзы. Двадцать тысяч! Мы с Артёмом месяц проживём спокойно.
Пятнадцатого ноября Виктор позвонил последний раз.
— Как там наш малыш? — спросил он.
— Спит уже. Спрашивал про тебя весь вечер.
Пауза. Длинная, неприятная.
— Лар...
— Что?
— Береги себя.
Гудки. Я смотрела на телефон и не понимала: что сейчас произошло? Почему он так сказал — «береги себя»? Будто прощался.
Шестнадцатого, семнадцатого, восемнадцатого ноября я набирала его номер по десять раз на день. «Абонент недоступен». Писала сообщения — не доставлялись.
Двадцатого ноября я поехала в полицию.
Дежурный выслушал меня, записал данные, посмотрел устало:
— Уехал на заработки, говорите? Взрослый мужчина. Может, встретил кого. Может, запил. Заявление напишите, если хотите, но искать не будем — не пропавший он, а уехавший по своей воле.
Я написала заявление и вышла на улицу с ощущением полной беспомощности.
Декабрь я провела в телефонных звонках. Нашла в соцсетях двух ребят из нашего города, которые тоже уехали на заработки в Питер. Написала им. Один ответил: «Не знаю я твоего Виктора. Не встречал». Второй прочитал и промолчал.
Артём перестал спрашивать про папу к Новому году. Я купила ему маленькую ёлку, мы вместе её нарядили. Он сидел на полу, развешивал шары и пел песенки из мультиков. Счастливый. А я смотрела на него и думала: он даже не понимает, что нас бросили.
В январе 2019 года я устроилась на вторую работу — мыла подъезды по ночам. Приходила домой в шесть утра, спала три часа, потом вставала и шла в школу. Артём оставался с соседкой Зинаидой Фёдоровной — семидесятилетней пенсионеркой, которая брала за присмотр тысячу рублей в неделю.
Я не плакала. Не было времени.
Виктор вернулся в апреле.
Я мыла полы в школьном коридоре, когда зазвонил телефон. Незнакомый номер.
— Алло?
— Лариса, это я.
Голос Виктора. Хриплый, тихий. Я села прямо на пол, прижав трубку к уху.
— Где ты?
— На вокзале. В нашем городе. Можно... можно я приду домой?
Я молчала. Не знала, что сказать.
— Лариса, я всё объясню. Просто дай мне шанс.
— Приходи, — выдавила я и отключилась.
Руки тряслись так сильно, что я не могла держать швабру. Завуч подошла, посмотрела на меня:
— Лариса Петровна, вам плохо?
— Нет. Всё нормально.
Я доделала коридор и побежала домой. По дороге зашла за Артёмом к Зинаиде Фёдоровне. Сын играл с её кошкой, даже не обернулся, когда я вошла.
Дома я переоделась, умылась, села на кухне и стала ждать.
Виктор пришёл через час. Я услышала звонок, подошла к двери, посмотрела в глазок.
Он стоял на площадке — худой, небритый, в грязной куртке. Рюкзак на плече. Смотрел в пол.
Я не открыла.
Стояла и смотрела на него через глазок. Он постоял минуту, нажал на звонок ещё раз. Потом постучал.
— Лар, я знаю, что ты дома. Открой, пожалуйста.
Я молчала.
— Мне нужно поговорить с тобой. Объяснить всё.
Я отошла от двери, села на кухне. Виктор стоял за дверью ещё минут десять, потом ушёл.
Вечером он позвонил.
— Почему ты не открыла?
— Потому что не хочу тебя видеть.
— Лариса, дай мне хотя бы сказать...
— Говори по телефону.
Он помолчал.
— Я попал в больницу, — начал он медленно, — в ноябре. Воспаление лёгких. Лежал две недели. Когда выписали, телефон украли. У меня не было денег на новый, не было твоего номера — ты же знаешь, я никогда их не запоминал.
Я слушала и чувствовала, как внутри всё сжимается.
— Продолжай.
— Я пытался найти работу. Не получалось. Потом устроился на стройку, но там задерживали зарплату. Я копил, чтобы хватило на дорогу домой. Собрал только в апреле.
— И ты за полгода не мог найти способ связаться со мной? — спросила я тихо.
— Я не знал как! У меня не было денег даже на звонок с автомата!
— Мог попросить у кого-нибудь телефон. Мог написать письмо. Мог попросить кого-то из знакомых передать мне, что ты жив. Но ты не сделал ничего, Виктор. Ничего.
— Мне было стыдно, — он говорил быстро, задыхаясь, — я обещал тебе деньги, обещал вернуться через три месяца. А сам лежал в больнице, потом не мог найти работу... Мне было стыдно признаться, что я всё провалил.
Я закрыла глаза. Села удобнее. Приготовилась слушать дальше.
— Когда наконец собрал деньги на дорогу, я думал: вот приеду, всё расскажу, ты поймёшь. Мы же семья, Лар. Мы столько вместе прошли.
— Ты прав, — сказала я, — мы многое прошли. Я прошла полгода одна. С ребёнком. Работая на двух работах. Не зная, жив ты или мёртв. Я обзвонила все больницы в Питере — все, Виктор. Я ездила в полицию три раза. Я писала твоим друзьям, знакомым, всем, кого могла вспомнить. А ты в это время стыдился.
— Прости меня.
— За что? За то, что ты трус? Что тебе было проще исчезнуть, чем признаться, что у тебя проблемы? Или за то, что ты вернулся?
Он замолчал. Я слышала его дыхание в трубке — тяжёлое, прерывистое.
— Что мне теперь делать? — спросил он.
— Не знаю, — ответила я честно, — это твоя жизнь. Решай сам.
— А как же мы? Артём?
— Артём забыл тебя через два месяца. Сейчас он даже не помнит, как ты выглядишь. Ему два года, Виктор. Дети в этом возрасте быстро забывают.
— А ты? Ты меня простишь?
Я посмотрела в окно. Там уже стемнело. В соседних окнах горел свет. Люди ужинали, смотрели телевизор, укладывали детей спать. Жили обычной жизнью.
— Я не знаю, — сказала я, — мне нужно время.
— Сколько?
— Не знаю.
Виктор приходил каждый день. Звонил в дверь, стоял на площадке, уходил. Я смотрела в глазок и не открывала. Через неделю соседка Анна Сергеевна поймала меня в подъезде:
— Лариса, твой там на скамейке во дворе сидит. Весь день. Может, впустишь уже? А то замёрзнет ещё.
Я промолчала и пошла дальше.
На восьмой день Виктор принёс игрушку. Большой красный самосвал — такой, какой обещал Артёму перед отъездом. Поставил у двери, позвонил и ушёл.
Я вышла, подняла самосвал, принесла в квартиру. Показала Артёму. Сын обрадовался, схватил машину, побежал играть. Даже не спросил, откуда она взялась.
Вечером пришёл Сергей. Высокий мужчина лет тридцати пяти, в рабочей форме. Я открыла дверь, он представился:
— Я с Виктором работал в Питере. На складе. Он просил передать вам деньги.
Протянул конверт. Я взяла, не заглядывая внутрь.
— Спасибо.
— Можно войду? Мне нужно кое-что сказать.
Я пропустила его на кухню, поставила чайник.
— Виктор говорил, что болел, — начал Сергей, — что телефон украли. Это правда. Он действительно две недели в больнице провалялся. Я его туда сам отвозил — температура была под сорок.
Я кивнула.
— Но вот дальше... — Сергей помолчал, подбирая слова, — дальше он вам наврал. Телефон ему никто не крал. Он его сам продал. Чтобы выпить.
Я замерла. Чайник за спиной начал свистеть, но я не двигалась.
— После больницы Виктор сорвался. Начал пить. Сначала по чуть-чуть, потом всё сильнее. Его уволили со склада. Потом он устроился на стройку — там три дня продержался. Я пытался помочь, даже к себе на неделю забрал. Не помогло. Он ушёл, и я его месяц не видел. Потом встретил на вокзале — грязный, пьяный. Дал ему денег на билет домой. Сказал: езжай к жене, проси прощения. Может, она тебя вытянет.
Сергей достал из кармана телефон. Тот самый, который «украли».
— Виктор попросил передать вам это тоже. Сказал, что там фотографии сына есть. Хотел сохранить.
Я взяла телефон. Включила его. Батарея разряжена. Поставила на зарядку.
— Почему вы мне это рассказали? — спросила я.
— Потому что вы имеете право знать правду. Виктор — неплохой человек. Но слабый. Ему нужна помощь. Не прощение — помощь. Я сам через это прошёл. Знаю, каково это.
После ухода Сергея я включила телефон Виктора. Открыла галерею. Там действительно были фотографии Артёма — те, что я отправляла мужу в октябре. Ещё несколько наших совместных снимков. И одна фотография, сделанная в ноябре: Виктор лежит на больничной койке, бледный, с капельницей в руке.
Я смотрела на эту фотографию и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Он не врал про больницу. Он правда болел. Но всё остальное — ложь.
Виктор пришёл на следующий день. Я открыла дверь.
Он стоял на пороге, не решаясь войти. Я молча отступила. Он прошёл на кухню, сел. Руки у него дрожали.
— Сергей приходил? — спросил он тихо.
— Да.
— Всё рассказал?
— Да.
Виктор опустил голову. Сидел так долго. Потом заговорил — медленно, не поднимая глаз:
— Я хотел умереть в той больнице. Лежал и думал: вот сейчас всё закончится, и не надо будет врать, что я справляюсь. Что я смогу заработать. Что я вообще на что-то способен. Но я не умер. Выписали. И я не знал, что делать дальше. На складе уже работу потерял — пропустил две недели, меня выгнали. Денег нет. Телефон есть, но звонить тебе страшно — что я скажу? Что я облажался? Что я ничего не заработал, что мы остались ни с чем?
Он поднял голову. Глаза красные.
— Встретил парней из общаги. Они позвали выпить. Я думал: ну, один раз, чтобы не думать обо всём этом. Выпил. Стало легче. На следующий день снова. Потом снова. А дальше... дальше я уже не мог остановиться.
— Зачем ты продал телефон? — спросила я.
— Чтобы купить выпивку. Мне нужно было забыться. Хоть на час, хоть на день. Я понимал, что делаю, но не мог остановиться.
Я молчала. Смотрела на него и думала: что мне с этим делать? Пожалеть? Простить? Выгнать?
— Когда Сергей дал мне денег на билет, — продолжал Виктор, — я пообещал себе: приеду домой, скажу правду. Всю правду. Но когда ты не открыла дверь, я испугался. Подумал: если скажу, что пил, ты точно не простишь. Поэтому придумал эту историю про украденный телефон.
— И дальше бы врал?
— Да, — он посмотрел мне в глаза, — я бы врал. Потому что боялся тебя потерять.
Артём выглянул из комнаты, посмотрел на Виктора, спрятался обратно. Он его не узнал. Мой сын смотрел на своего отца как на чужого человека.
— Уходи, — сказала я.
— Лариса...
— Уходи, Виктор. Мне нужно подумать.
Он встал, медленно пошёл к выходу. На пороге обернулся:
— Я правда хочу всё исправить.
— Знаю, — ответила я, — но это не имеет значения.
Дверь закрылась. Я села на кухне, положила голову на руки.
Через два дня Виктор устроился на автомойку. Позвонил мне, сказал:
— Я работаю. Бросил пить. Хочу доказать, что могу.
Я выслушала и положила трубку.
Ещё через неделю он пришёл, оставил у двери конверт с деньгами. Пять тысяч рублей. Позвонил мне:
— Это моя зарплата за неделю. Для Артёма.
Я взяла конверт. Деньги были нужны.
Так продолжалось месяц. Виктор работал, приносил деньги, звонил. Я брала конверты и ничего не говорила. Однажды вечером он спросил:
— Можно мне увидеть сына?
Я посмотрела на Артёма. Он играл с машинками на полу. Счастливый. Спокойный.
— Нет, — сказала я, — пока нет.
— Когда?
— Не знаю. Может, никогда.
Виктор замолчал. Потом спросил тихо:
— Ты меня простишь когда-нибудь?
Я долго думала над ответом. Смотрела в окно, на дворовую скамейку, где он сидел неделю подряд. На дверь, в которую он стучал. На телефон, который он продал ради выпивки.
— Не знаю, — сказала я наконец, — я могу простить тебе больницу. Могу простить, что ты испугался и не позвонил. Могу даже простить, что ты пил. Но я не могу простить, что ты солгал мне в глаза. Вернулся домой и соврал, глядя мне в лицо. Это хуже всего остального, Виктор. Потому что если ты соврал тогда, как я узнаю, что ты не врёшь сейчас?
— Я не вру! Я действительно бросил, действительно работаю...
— Может быть, — перебила я, — а может, снова врёшь. Я не знаю. И не узнаю никогда. Потому что доверие не восстанавливается, Виктор. Оно либо есть, либо нет. А у нас его больше нет.
Он повесил трубку. Я поставила телефон на стол и вышла на балкон. Внизу, во дворе, Виктор шёл к выходу. Медленно, опустив голову. Я смотрела на него и думала: а что, если он правда изменился? Что, если я ошибаюсь?
Но потом вспомнила, как он стоял у двери и врал про украденный телефон. Как смотрел мне в глаза и придумывал историю, которой не было.
И поняла: даже если он изменился, я уже не смогу ему верить. Не смогу жить в постоянном страхе, что он снова соврёт. Проверять каждое слово, искать подвох в каждом действии.
Артём подошёл ко мне, потянул за руку:
— Мам, пойдём играть.
Я взяла его на руки, вернулась в квартиру.
Конверты с деньгами Виктор приносил ещё два месяца. Потом перестал. Звонил иногда, спрашивал про сына. Я отвечала коротко: «Всё хорошо».
Однажды он спросил:
— Можно я заберу свои вещи?
— Приходи в субботу. Я сложу всё в пакеты.
В субботу он пришёл, забрал два пакета с одеждой. Стоял в прихожей, смотрел на закрытую дверь в комнату, где играл Артём.
— Передай ему, что я его люблю, — сказал он.
— Передам.
Он ушёл. Больше не возвращался.
Артёму сейчас пять лет. Он ходит в садик, любит рисовать и собирать конструктор. Иногда спрашивает:
— Мам, а у меня есть папа?
— Есть, — отвечаю я.
— А где он?
— Далеко.
— А когда приедет?
— Не знаю.
Он кивает и идёт играть дальше. Ему не нужны подробности. Ему нужна правда — простая и понятная.
Я не жалею, что не открыла дверь в тот апрельский день. Не жалею, что не простила. Потому что я не могу научить сына, что любовь важнее самоуважения. Не могу показать ему, что ложь можно прощать ради комфорта.
Мне было страшно остаться одной. Очень. Но ещё страшнее было бы жить с человеком, которому не веришь.
На балконе до сих пор стоит красный самосвал. Артём играет с ним каждый день. Я смотрю на эту машину и думаю: она — единственное, что Виктор сдержал. Из всех обещаний.
И этого мало для семьи.