— Нет, Мила, так дальше невозможно, — голос Галины Михайловны дрожал, но в нём звучала привычная требовательность, от которой у Милы за долгие годы выработалась аллергия. — Ты должна понять, я не могу больше жить в этих условиях.
Мила медленно поставила чашку на стол. Пальцы дрожали от злости, хотя снаружи она выглядела спокойной. В кухне стоял густой запах жареной курицы и свежего хлеба, но этот уютный аромат не смягчал атмосферу. Галина Михайловна сидела за столом, как прокурор на заседании, и не сводила глаз с невестки.
— «Должна»? — переспросила Мила тихо, но с нажимом. — Я ничего вам не должна, Галина Михайловна.
— Ах вот как! — вскинулась свекровь. — Значит, мать твоего мужа для тебя никто?
Из комнаты показался Константин, взъерошенный, с недовольным лицом. В руках он держал телефон и явно только что закончил с кем-то переписку.
— Мам, ну перестань, — сказал он, пытаясь унять накал. — Мы ведь обсуждали, что пока подождём с этим разговором.
— А что ждать? — отрезала она, даже не взглянув на сына. — У неё просторная квартира, три комнаты на двоих, и я должна в сырости гнить?
Мила поднялась и медленно подошла к окну. За окном — обычная суббота, двор с детскими криками, колясками, собаками. Люди жили, радовались, а в её кухне снова разыгрывался спектакль, в котором она вынуждена быть главным злодеем.
— Галина Михайловна, я вам ещё раз повторю, — сказала она устало, не оборачиваясь. — Эта квартира моя. Я купила её на свои деньги. И жить здесь будем только мы с Костей.
Тишина повисла напряжённая. Константин шумно вздохнул и сел к столу. Мать залилась слезами, театрально уткнувшись в салфетку.
— Милочка, у тебя сердце каменное, — заголосила она. — Я одна, старая, никому не нужная. А вы меня выгоняете!
Именно с этого вечера Мила почувствовала, что что-то изменилось. Дом, который был её крепостью, начал трещать от напряжения. Даже воздух в нём стал гуще, тяжелее. Константин стал чаще задерживаться после работы, возвращался раздражённый, почти не разговаривал. Свекровь же начала наведываться всё чаще — то с пакетиком лекарств («Мне плохо, я еле дошла»), то с историями про соседей («Там всё ещё хуже, понимаешь?»), то просто «на чай».
А потом появилась Лида.
Лида была соседкой сверху — сухощавая, шумная, с вечно спутанными волосами и привычкой курить на лестничной клетке. Казалось, её жизнь состояла из одних сплетен, но именно Лида, случайно заглянув к Миле за солью, выдала новость:
— Ты смотри, — сказала она, втягивая дым, — твоя свекровь по всему подъезду рассказывает, что вот-вот к вам переедет. Что у вас, мол, договоренность есть, и что внуков она будет нянчить. Ты ей не верь, Милка, я этих старых клуш знаю: сегодня они бедные-несчастные, а завтра сядут на шею и ножки свесили.
Мила промолчала тогда, но слова Лиды засели в голове.
Конфликт разрастался, как плесень по сырой стене. Сначала — невинные упрёки: «Вы не звоните мне каждый день», «А почему я должна сидеть одна по вечерам?» Потом — открытые требования.
— У меня аллергия на плесень, — заявила как-то Галина Михайловна, придя с результатами анализов. — Врач сказал, что нужно срочно менять жильё.
— И при чём здесь мы? — не выдержала Мила.
— А при том, что вы — моя семья! — грохнула кулаком по столу свекровь.
Тогда вмешался Константин. Его голос стал холодным, как никогда раньше:
— Мил, ты могла бы быть помягче. Это моя мама.
Мила смотрела на мужа и не узнавала его. Где тот мягкий, заботливый Костя, который поддерживал её, когда она ночами сидела на работе, чтобы выплатить ипотеку? Где тот человек, который обещал, что их дом — только их крепость? Теперь перед ней сидел другой — виновато-жёсткий, и в его глазах мелькала какая-то непробиваемая решимость.
В один из вечеров Мила не выдержала. Она позвонила своей подруге Ларисе, с которой давно не виделась. Та приехала почти сразу — с двумя бутылками дешёвого вина и словами:
— Ну, рассказывай, что у тебя тут за театр абсурда.
Они сидели на кухне, Мила рассказывала всё, а Лариса слушала, кивая. Лариса была женщиной простых решений. Когда Мила дошла до истории о поддельных бумагах, которые свекровь принесла, Лариса стукнула кулаком по столу:
— Да ты что! Это же статья! Ты понимаешь, что за такое реально можно присесть?
— Она надеется, что я испугаюсь и уступлю, — горько усмехнулась Мила.
— Ну, значит, нужно не бояться, — отрезала подруга. — Ты не одна, я тебе помогу. У меня знакомый адвокат, всё сделаем правильно.
Мила почувствовала, как впервые за долгое время в груди что-то потеплело. У неё есть поддержка. Пусть маленькая, пусть не мужская — но настоящая.
На следующий день Лида снова встретила её у подъезда и прошептала, будто сообщала государственную тайну:
— Мил, будь осторожна. Я слышала, как твой Костя с матерью обсуждали, что будут тебя «ломать». Что документы у них уже на руках. Слушай, может, тебе в полицию надо?
Мила лишь кивнула, но внутри у неё всё кипело. Она поняла: игра становится опасной. Тут уже речь не о «помочь старой женщине», а о том, чтобы вытеснить её — хозяйку квартиры — из собственного дома.
И в эту ночь она впервые не спала до утра, сидела на кухне в полумраке и думала: кто она теперь? Жена, которую предали? Хозяйка, которую пытаются выгнать? Или просто женщина, которая слишком долго молчала?
Мила проснулась среди ночи от странного шороха. Сначала подумала — кошка, но кошки у них не было. Встала, босиком прошла в коридор. Свет не включала. И увидела: в прихожей Константин возится с замком, будто проверяет, работает ли.
— Что ты делаешь? — тихо спросила она.
Он вздрогнул, обернулся. В глазах мелькнуло раздражение.
— Замок подклинивает, — буркнул и отвернулся.
Но Мила знала — врал. Она слишком хорошо знала его движения, его повадки. И этот жест — как будто примерял ключ — выдавал его с головой.
На следующий день Лида снова перехватила её у подъезда.
— Милка, я тут слышала… — Лида нервно втянула дым, глаза бегали. — Твой Костя вчера вечером встречался с каким-то мужиком возле магазина. Я случайно проходила, слышу обрывки: «Дарственная», «нотариус», «срочно». Ты уж сама думай.
Мила почувствовала, как земля уходит из-под ног. Нотариус? Дарственная? Это значит, они уже делают ходы за её спиной.
— Лида, ты можешь со мной пойти к юристу? — неожиданно спросила она.
— Я-то? — соседка захохотала. — Да я, кроме алиментов и развода, юристов в жизни не видела! Но если хочешь — пойду.
И они пошли.
Юрист оказался невысоким, седеющим мужчиной в строгом костюме и с цепким взглядом. Представился как Андрей Сергеевич. Мила рассказала всю историю — про квартиру, свекровь, документы. Говорила сбивчиво, руки дрожали, но он слушал внимательно, не перебивал.
— Значит, они принесли вам договор дарения с вашей подписью, — подытожил он, задумчиво потирая подбородок. — Классика. Подделка подписи. Это уголовная статья.
— Но как это доказать? — спросила Мила.
— Элементарно. Почерковедческая экспертиза. У вас сохраняются все ваши документы?
— Конечно.
— Отлично. Если они вздумают сунуться в Росреестр с этой подделкой, их ждёт сюрприз. Но — будьте осторожны. Иногда такие «родственнички» действуют нагло. Могут попытаться влезть в квартиру физически.
Мила похолодела.
— То есть… они могут попробовать просто вселиться?
— Могут. И тогда вам придётся решать вопрос через полицию.
Возвращаясь домой, Мила шла молча. Лида рядом тараторила что-то про своего бывшего мужа, про то, как он вытаскивал у неё деньги под предлогом «одолжи на пару дней». Но Мила слушала вполуха. В голове крутилась одна мысль: «Они готовят захват».
И действительно, захват случился быстрее, чем она ожидала.
В субботу утром в дверь позвонили. Мила открыла — и увидела Галину Михайловну с чемоданом и Константина с рюкзаком.
— Мы решили, — сказал он холодно. — Мама переезжает к нам.
Мила вцепилась в дверную ручку.
— Решили? — её голос сорвался. — Кто — «мы»?
— Мы — семья, — произнесла Галина Михайловна, проходя мимо неё в коридор.
— Нет! — выкрикнула Мила, встав поперёк прохода. — Я не позволю!
Началась свалка: чемодан, громкие крики, Константин толкает Милу за плечо, Галина Михайловна пищит, что «ей стало плохо». Соседи выглядывают в щели дверей. И тут появилась Лида.
— А ну-ка быстро убрали руки от хозяйки квартиры! — заорала она, неожиданно громко, с хрипотцой. — Я всё вижу, я свидетель!
Мила впервые за долгое время почувствовала благодарность к этой шумной женщине.
Константин зарычал что-то невнятное, но отступил. Галина Михайловна всхлипнула и рухнула на чемодан, как на табурет.
— Мила, ты зверь! — кричала она. — Ты меня на улицу выгоняешь!
— Это мой дом, — тихо ответила Мила, — и пока я жива, вы сюда не въедете.
После этого случая напряжение стало невыносимым. Константин почти не разговаривал с женой. Вечером сидел у телефона, переписывался, иногда уходил «погулять». Возвращался поздно, с запахом чужих духов.
Мила всё понимала, но молчала. Внутри у неё всё уже перевернулось: муж стал чужим, и единственное, что ещё удерживало её от решительных действий, — страх.
И вот в один из дней в дверь снова позвонили.
На пороге стоял человек в форме — участковый.
— Вы Мила Сергеевна? — спросил он. — На вас поступила жалоба от Галины Михайловны. Она утверждает, что вы препятствуете ей в пользовании жилплощадью.
Мила онемела. Но рядом — словно ангел-хранитель — возникла Лида.
— Товарищ майор, — заговорила она, — я свидетель! Я всё видела: они ломились в квартиру, кричали, толкали хозяйку. Хотите, покажу видео? Я снимала!
Участковый нахмурился, но кивнул:
— Хорошо, разбирайтесь через суд. Я вас предупредил.
И ушёл.
Вечером Константин устроил скандал.
— Ты всё делаешь, чтобы унизить мою мать! — кричал он, размахивая руками. — Даже соседку подговорила!
— Я никого не подговаривала, — устало сказала Мила. — Твоя мать пытается украсть мою квартиру.
— «Мою», «мою»… — передразнил он её. — А я кто тебе? Никто?
Мила посмотрела на него внимательно и впервые сказала вслух то, что давно знала:
— Ты стал мне чужим, Костя.
Он замер. Лицо перекосилось, как у человека, которому дали пощёчину. И вдруг он ударил кулаком по двери так, что та дрогнула.
— Ты ещё пожалеешь, — прошипел он и ушёл.
Мила осталась одна. Села в кресло, закрыла лицо руками и впервые за долгое время расплакалась. Но это были не слёзы слабости. Это были слёзы женщины, которая готовилась к войне.
Суд назначили на понедельник.
Все выходные Мила провела в странном состоянии: тревога и ледяное спокойствие одновременно. Она ходила по квартире, касалась стен, мебели, как будто прощалась, хотя твёрдо знала: никто её отсюда не выгонит. Лида приносила чай и сигареты, сидела с ней вечерами, рассказывала байки из своей бурной молодости. Иногда её смех звучал фальшиво, но именно это фальшивое веселье и спасало Милу от мрака.
— Ты пойми, — говорила Лида, — их самая страшная сила — это наглость. Они привыкли давить, брать нахрапом. Но как только встречают отпор, сдуваются.
— Думаешь, сдуются? — спрашивала Мила.
— Да хоть раз в жизни поверю в лучшее, — усмехалась Лида.
Зал суда оказался душным и маленьким. Судья — пожилая женщина в очках, усталая, с тяжёлым взглядом. На скамье напротив — Галина Михайловна в чёрной блузке и Константин в строгом костюме, который давно стал ей ненавистен. Он избегал её взгляда.
— Итак, — сухо начала судья, — рассматривается дело о признании недействительным договора дарения квартиры.
Адвокат Андрея Сергеевича говорил уверенно и спокойно. Он выложил документы, заявил ходатайство о почерковедческой экспертизе. Эксперт показал заключение: подпись в договоре не принадлежит Миле.
— Подделка, — заключил он.
Галина Михайловна вскочила:
— Это ошибка! Это происки! Я мать, я имею право!
Судья устало подняла бровь:
— Право — не значит собственность. Ваша подпись? Нет. Ваши деньги? Нет. Тогда в чём ваш аргумент?
Константин попытался встать на защиту, но слова звучали жалко. Судья оборвала его одним вопросом:
— Вы утверждаете, что жена добровольно отдала квартиру вашей матери? Тогда почему подписи не совпадают?
Тишина.
Решение огласили быстро: договор признан недействительным. Подделка подписи — отдельное уголовное дело. Галину Михайловну обязали покинуть квартиру.
Когда суд закончился, свекровь закатила истерику прямо в коридоре: кричала, что Мила разрушила её жизнь, что Костя — предатель. Константин молча стоял рядом, опустив голову. Впервые Мила увидела его маленьким и жалким, таким, каким он, видимо, всегда был внутри.
Вечером того же дня они вернулись в квартиру. Константин вошёл за вещами.
— Ты довольна? — спросил он, не глядя на жену.
— Нет, — ответила Мила честно. — Я просто устала бояться.
Он замер, хотел что-то сказать, но передумал. Собрал рюкзак, накинул куртку. Уходил медленно, будто надеялся, что она остановит. Но Мила не сделала ни шага.
Дверь захлопнулась.
На следующий день квартира впервые за долгое время наполнилась тишиной. Мила сидела в кресле, держала в руках чашку с чаем. Её пальцы перестали дрожать. Она смотрела в окно — на двор, где бегали дети, где кто-то выгуливал собаку, где жизнь продолжалась.
Вдруг позвонили в дверь.
На пороге стоял Андрей Сергеевич, адвокат. В руках — папка с бумагами.
— Решил занести вам копию решения, — сказал он. — И… просто проведать.
Мила пригласила его в кухню. Они пили чай, говорили о пустяках. Она впервые за долгое время смеялась — не нервно, не срываясь, а по-настоящему.
Вечером зашла Лида. С порога закричала:
— Ну что, поздравляю, хозяйка! Сражение выиграно!
И принесла огромный букет полевых цветов — где она их раздобыла осенью, было загадкой.
— Знаешь, Милка, — сказала она, усаживаясь на табурет, — теперь у тебя всё будет хорошо. Я чувствую. Ты сильная.
Мила улыбнулась. Она знала: впереди ещё много трудного. Но самое страшное она уже прошла.
И когда ночью легла в постель одна, без Константина, без его тяжёлого дыхания рядом, впервые за долгое время почувствовала лёгкость.
Она осталась дома. В своём доме.
И это было главное.