— Ларочка, ну что ты напекла-то? — голос Раисы Фёдоровны прозвучал с порога так, будто она застала Ларису за чем-то неприличным. — Опять этот твое оливье? Да сколько можно одно и то же! Витенька, сынок, ты же не любишь майонез, я тебе говорила.
Лариса стояла у плиты, помешивая в кастрюле картошку для того самого оливье, и чувствовала, как пальцы деревенеют на рукоятке ложки. Двадцать седьмая годовщина свадьбы. Двадцать семь лет. Она встала в шесть утра, чтобы всё успеть. Купила цветы себе сама — Виктор, как обычно, забыл. Вернее, купил три дня назад на заправке дешёвый букет гвоздик, которые уже завяли и теперь печально свисали из вазы на столе.
— Здравствуйте, Раиса Фёдоровна, — ровно сказала Лариса, не оборачиваясь. — Проходите.
— Да я уж прошла, прошла, — свекровь шаркнула тапками по линолеуму, поставила на стол знакомую алюминиевую кастрюлю. — Вот, холодец принесла. Настоящий, на говяжьих ножках. Не то что магазинная эта дрянь. Витенька, ты поешь обязательно, слышишь?
Виктор сидел в своём потёртом кожаном кресле у балконной двери, уткнувшись в телефон. Он даже не поднял головы.
— Угу, — глухо отозвался он.
Раиса стянула с себя пальто, повесила на спинку стула — не в прихожую, конечно, здесь же удобнее — и оглядела стол придирчивым взглядом учительницы, принимающей экзамен.
— Селёдку хоть купила? Или опять забыла?
— Купила, — Лариса выключила газ и накрыла кастрюлю крышкой. Руки слегка дрожали. — Всё купила.
— Ну и слава богу. А то в прошлый раз у тебя стол был — как в столовой какой. Ни души, ни фантазии. — Раиса присела на край стула, сложив руки на коленях. — Витенька, сынок, как дела на заводе? Премию дали?
— Дали, мам, — Виктор наконец оторвался от экрана, но на Ларису так и не посмотрел. — Небольшую.
— Вот и молодец. Я всегда говорила, что ты у меня работящий. Не то что некоторые.
Лариса сжала зубы. Она работала в автосалоне "Максима" на Кутузовском, пять дней в неделю по десять часов, улыбалась клиентам, продавала машины, терпела хамство и капризы. Приходила домой выжатая, как лимон, и продолжала терпеть. Здесь. В своей собственной квартире на улице Строителей, пятый этаж панельной девятиэтажки, которую они с Виктором выплачивали двадцать лет.
— Раиса Фёдоровна, может, чаю? — спросила она, доставая из холодильника селёдку.
— Ой, да налей уж, раз предлагаешь. Только не крепкий, ты же знаешь, мне нельзя. И сахару два куска, не три, как ты обычно кидаешь. Я же диабетик.
Лариса молча поставила чайник. За её спиной свекровь продолжала вещать что-то про соседку по площадке, которая совсем обнаглела и ставит свои сумки у их двери. Виктор изредка кивал, не отрываясь от телефона.
Девятнадцать дней назад они поссорились. Даже не поссорились — просто Лариса не выдержала и спросила, почему он вечно на стороне матери. Почему, когда Раиса Фёдоровна говорит гадости, он молчит. Почему она, Лариса, всегда виновата. Виктор тогда посмотрел на неё так, будто она говорила на незнакомом языке, пожал плечами и ушёл спать.
С тех пор они не разговаривали.
Он вставал, шёл на работу, возвращался, ужинал, садился в это своё проклятое кресло у балкона и листал какую-то ерунду в телефоне до полуночи. Иногда Лариса слышала, как он негромко смеётся над роликами. По ночам она плакала в подушку, а утром шла на работу и улыбалась клиентам. Менеджер Лариса Викторовна, чем могу помочь. Вот этот кроссовер — отличный выбор для семьи.
Какая семья.
— Ну что, садимся? — Раиса придвинула к себе тарелку. — Витенька, иди сюда. Лариса, ты чего стоишь? Неси уж всё это своё.
Лариса расставила на столе салаты, селёдку, холодец Раисы Фёдоровны. Виктор нехотя встал из кресла и сел напротив матери. Лариса села с краю.
— За что выпьем? — свекровь подняла рюмку с водкой. — За молодых! За двадцать семь лет совместной жизни! Витенька, ты главное, цени, что у тебя есть. Семья — это святое.
Виктор кивнул и выпил. Лариса подняла свою рюмку, но пить не стала. Она смотрела на увядшие гвоздики в вазе и думала о том, что семья — это когда тебя слышат. А здесь её не слышал никто уже очень давно.
Раиса Фёдоровна ушла только к одиннадцати вечера, напоследок заглянув в холодильник.
— Витенька, холодец-то доешь завтра, слышишь? И на работу с собой возьми, в контейнере. Чтобы нормально пообедал, а не всякую ерунду в столовой жевал.
Она с удовлетворением кивнула, увидев свою кастрюлю на самом видном месте, и ушла. Виктор проводил мать до лифта, вернулся и молча пошёл в спальню. Лариса осталась на кухне, разбирать со стола. Руки двигались механически: тарелки в раковину, остатки еды в контейнеры, крошки в мусорное ведро.
Она не плакала. Слёзы кончились дней пять назад. Теперь внутри была только пустота и странная, почти физическая тяжесть в груди. Будто кто-то положил туда кирпич.
Утром Виктор ушёл на завод, даже не взглянув в её сторону. Лариса поехала в автосалон. Весь день улыбалась, показывала машины, рассказывала про комплектации и кредитные программы. Один клиент долго выбирал между двумя кроссоверами, потом всё-таки купил тот, что дороже. Лариса оформляла документы и думала о том, что её жизнь похожа на автомобиль в утиль: снаружи вроде целый, а внутри всё сгнило.
— Лариса, ты как-то бледная сегодня, — сказала коллега Ирина, когда они пили кофе в курилке. — Что-то случилось?
— Всё нормально, — Лариса выдавила улыбку. — Просто устала.
— Понятно, — Ирина затянулась сигаретой и посмотрела на неё с сочувствием. — Если что — я тут. Поговорить всегда можно.
Но разговаривать не хотелось. Что она скажет? Что муж не разговаривает с ней уже двадцать дней? Что свекровь приходит с кастрюлями и делает из неё прислугу? Что она просыпается по ночам и думает, за что всё это?
Дома Виктор сидел в своём кресле. Ужинал молча. Смотрел телевизор. Раиса Фёдоровна приходила теперь почти каждый день — с тех самых пор, как полтора года назад переехала из Калуги и купила квартиру в соседнем доме на деньги от продажи своей. «Здоровье не то, одной тяжело, да и Витеньке помогать надо», — объясняла она. Раньше, когда свекровь жила за триста километров и приезжала раз в два месяца, можно было терпеть. Даже Виктор был другим — внимательнее, мягче. А теперь мать каждый день на пороге с кастрюлями, советами и упрёками. Приносила борщ, котлеты, пирожки. Ставила всё в холодильник со словами: «Витеньке надо нормально питаться, а не этим твоим фастфудом». И Виктор менялся на глазах — всё чаще молчал, отмахивался от Ларисы, а с матерью был послушным, как школьник.
Лариса перестала готовить. Зачем, если всё равно на кухне появляются кастрюли свекрови? Она записалась на курсы по Excel — давно хотела повысить квалификацию. Распечатала материалы, разложила на столе, но через неделю бросила. Не было сил.
Однажды вечером позвонила сестра Тамара.
— Ларка, ты как? Давно не звонила.
— Нормально, — Лариса смотрела в окно на огни соседней девятиэтажки. — Работаю.
— Ты чего-то не договариваешь, — Тамара знала её с детства, обмануть было невозможно. — Что случилось?
— Ничего.
— Лариса. Говори.
И Лариса рассказала. Про молчание, про свекровь, про то, как чувствует себя лишней в собственной квартире. Тамара слушала, изредка вздыхая.
— Подавай на развод, — сказала она, когда Лариса замолчала. — Немедленно. Это не жизнь, это издевательство.
— Куда я пойду? — тихо спросила Лариса. — Мне почти пятьдесят. Квартира куплена вместе. Делить — война начнётся.
— Пусть начнётся. Ты что, собираешься до конца жизни так жить?
Лариса не ответила. Она положила трубку и долго сидела на кухне, глядя на увядшие гвоздики. Потом встала, вытащила их из вазы и выбросила в мусорное ведро.
На следующий день после работы она пошла в бассейн — давно купила абонемент, но всё откладывала. Плавала медленно, чувствуя, как вода смывает с неё хотя бы часть тяжести. Вышла из раздевалки и включила телефон. Пропущенный звонок от Кирилла.
Она перезвонила сразу.
— Мам, привет, — голос сына звучал бодро. — Слушай, отец дачу хочет продать. Я тут подумал, может, мне тогда добавить на машину?
Лариса замерла посреди улицы. Кто-то прошёл мимо, задев её плечом, но она не пошевелилась.
— Что?
— Ну, дачу вашу. Вы туда годами не ездите, она просто стоит. Можно продать, хорошие деньги выручить. Мне как раз на машину не хватает немного, вот и думаю — часть денег могли бы добавить.
— Кирилл, — её голос звучал чужим. — Дача оформлена на меня. Это мои родители купили её. На деньги от продажи своей квартиры.
— Да... — он замялся. — Но бабушка сказала, что вы в браке. Это же общее имущество.
Бабушка сказала.
Лариса закрыла глаза. Всё встало на свои места. Молчание Виктора. Приходы Раисы Фёдоровны. Эти кастрюли, этот холодец, эта показная забота. Они готовили почву. Выживали её. Делали так, чтобы она чувствовала себя лишней, ненужной, виноватой. А потом — продать дачу. Её дачу. Единственное, что осталось от родителей.
— Мам, ты там? — встревоженно спросил Кирилл.
— Я здесь, — она открыла глаза. — Ладно, давай я позже перезвоню.
Она положила трубку и пошла домой. Быстро, почти бегом. Внутри что-то перевернулось. Кирпич в груди вдруг стал не тяжестью, а опорой. Стержнем.
Дома было тихо. Виктор сидел в кресле, как всегда, уткнувшись в телефон. Даже не поднял головы, когда она вошла. Лариса прошла на кухню, налила себе воды, выпила залпом. Руки дрожали, но не от страха. От ярости.
Она достала телефон и написала Тамаре: "Приеду к тебе завтра вечером. Переночую".
Ответ пришёл мгновенно: "Что случилось?"
"Потом расскажу".
Лариса посмотрела на Виктора. Он даже не заметил, что она вернулась. Сидел, листал что-то, изредка хмыкал. Двадцать семь лет. Двадцать семь лет она прожила с этим человеком. Родила ему сына. Работала, терпела его мать, строила этот дом — в прямом и переносном смысле. А он молчал. Просто молчал, позволяя всему этому происходить.
На следующий день, придя с работы, Лариса увидела их всех на кухне. Виктор сидел за столом с серьёзным лицом, Раиса Фёдоровна хлопотала у плиты, а Кирилл стоял у окна, глядя в телефон. Семейный совет. Без неё.
— А, Лариса пришла, — свекровь обернулась, вытирая руки о передник. — Как раз вовремя. Садись, надо поговорить.
Лариса медленно сняла куртку, повесила на спинку стула. Села. Посмотрела на них по очереди: на мужа, который так и не поднял глаз, на свекровь с её натянутой улыбкой, на сына, который явно чувствовал себя неловко.
— О чём поговорить? — спокойно спросила она.
— Ну вот, Витя мне рассказал, — начала Раиса Фёдоровна, садясь напротив. — Что у вас дача есть. Которую, прости, конечно, но которую вы годами не используете. Стоит она без дела, зарастает бурьяном. А ведь это же деньги! Хорошие деньги!
— Дача оформлена на меня, — Лариса произнесла это тихо, но чётко. — Это подарок от моих родителей. Они купили её на деньги от продажи своей квартиры и переоформили на меня.
— Ну да, милая, понимаем, — свекровь кивнула с показным сочувствием. — Но ты же замужем. Значит, это семейное имущество. И семья должна решать вместе, как им распоряжаться. Правда ведь, Витя?
Виктор молчал, разглядывая узор на скатерти.
— Папа говорит, что можно выгодно продать, — подал голос Кирилл. — Участки там ценятся. И мне бы помогли на машину, я как раз копил.
— На машину, — повторила Лариса. Она посмотрела на сына, и что-то внутри неё надломилось окончательно. — Тебе двадцать шесть лет, Кирилл. Ты работаешь. Хочешь машину — копи сам. А дача — это не копилка для твоих желаний.
— Ну ты чего сразу так? — он поморщился. — Родители же должны детям помогать.
— Помогать — да, — Лариса встала. Её голос стал громче, жёстче. — А вот продавать память о моих родителях, чтобы ты купил себе машину, — нет. Не должны.
— Лариса, не горячись, — Раиса Фёдоровна подняла руку, как делала это в школе, останавливая расшумевшийся класс. — Мы же по-хорошему. Семья должна быть вместе, решать всё сообща. Ты же не одна живёшь.
— Точно, — Лариса усмехнулась. Сухо, зло. — Я не одна. Я живу с мужем, который двадцать дней со мной не разговаривает. Со свекровью, которая приходит каждый день и учит меня жить в моей собственной квартире. И с сыном, который думает только о своей машине. Хорошая семья.
— Лариса! — Виктор наконец поднял голову. — Ты о чём вообще?
— Я? — она развернулась к нему. — А ты о чём, Витя? Ты решил продать мою дачу и даже не посчитал нужным спросить меня. Просто позвонил сыну, договорился с матерью и устроили тут совет. Без меня. Как будто я вообще не существую.
— Да никто ничего не решил! — он поднялся из-за стола. — Мы просто обсуждаем!
— Обсуждаете что? Моё имущество? Память о моих родителях? — Лариса шагнула к нему. — Ты хоть раз за эти двадцать семь лет подумал о том, что я чувствую? Хоть раз встал на мою сторону, когда твоя мать говорила мне гадости?
— Какие гадости? — возмутилась Раиса Фёдоровна. — Я тебе всегда желала добра!
— Добра? — Лариса повернулась к ней. — Вы полтора года назад переехали сюда и сделали мою жизнь адом. Каждый день учите меня, как готовить, как одеваться, как жить. А Витя молчит. Просто молчит и позволяет вам вытирать об меня ноги.
В кухне повисла тишина. Кирилл опустил глаза. Виктор стоял, открыв рот. Раиса Фёдоровна побледнела.
— Как ты смеешь, — прошипела свекровь. — Неблагодарная!
— Неблагодарная? За что мне быть благодарной? — Лариса взяла со стола свою сумку. — Я подам на развод. Завтра же. И дача останется моей. Потому что это моё личное имущество, полученное в дар. А вы можете делить эту квартиру. Думаю, вам это отлично удастся.
Она развернулась и пошла в спальню. Достала из шкафа сумку, начала складывать вещи. Руки двигались быстро, чётко. Никакой дрожи. Никаких слёз.
— Лариса, подожди, — Виктор появился на пороге. — Ну давай поговорим нормально.
— Нормально? — она не оборачиваясь. — Двадцать дней молчания — это нормально? Планы продать мою дачу без моего ведома — это нормально?
— Я не хотел... Мать сказала...
— Мать сказала, — повторила Лариса и наконец посмотрела на него. — Тебе пятьдесят три года, Витя. Ты взрослый мужчина. Когда ты наконец начнёшь жить своим умом, а не тем, что тебе мать в голову вложит?
Она застегнула сумку, накинула куртку. Прошла мимо него, не глядя. На кухне стояла Раиса Фёдоровна с красным от негодования лицом. Кирилл жался к окну, явно желая провалиться сквозь землю.
— Вы все получите то, что заслужили, — сказала Лариса уже у двери. — Друг друга.
Она вышла и закрыла дверь за собой. В подъезде было холодно, пахло сыростью. Лариса достала телефон, вызвала такси. Руки больше не дрожали. Внутри больше не было тяжести. Только пустота. Но какая-то чистая, светлая пустота.