Он никогда не бил ее по лицу, только по местам, скрытым одеждой. И всегда находил «объяснение» для остальных: - Скажешь, что ты оступилась на лестнице (или зацепилась за ручку шкафа, или упала, укачивая ребенка). Он не орал, шептал злые, отравляющие шепотки на ухо, пока она пыталась уложить детей: - Никто тебе не поверит, скажешь кому, детей отниму. Ты же ни на что не способна без меня, ты — никто: ни образования, ни работы, да еще и глупая. И самое страшное было то, что она начинала в это верить, его слова въедались в сознание, как кислота, разъедая последние остатки самооценки. Она жила в постоянном напряжении, как струна, готовая лопнуть от любого прикосновения. Ее мир сузился до размеров этой квартиры-тюрьмы, где надзиратель был одновременно и палачом, и единственным, кто мог даровать прощение короткой улыбкой или одобрительным кивком. Она была не женой, не матерью, а живым тренажером для его власти, объектом, на котором он оттачивал свое мастерство причинять боль, оставаясь в глаз
Публикация доступна с подпиской
Премиум