Мой родной город — это ни-место в самой сердцевине Америки. Типичный Средний Запад, который шоссе обошло стороной десятки лет назад. Осенью изумрудно-зелёные поля кукурузы и сои блекнут до ломкого золота. Сам город — если вообще можно так назвать — покрыт треснувшим асфальтом, а по улицам стоят обгорелые коробки заводов, как и полагается «ржавому поясу». После войны. После бума. После жизни.
К моему рождению он давно растерял былое. Здесь остались разве что недоукомплектованные дома престарелых, игровые залы и столько церквей, что Богу стало бы неловко. На каждом углу торчал шпиль христианства, бросая острую тень на разваливающиеся бары по соседству. Вопроса, вырастешь ты христианином или нет, не существовало. Это считалось само собой разумеющимся.
Несмотря на удушающее присутствие библиебойцев и пьяных кающихся, в раннем подростковом возрасте я начал отплывать. Сейчас, оглядываясь назад, это даже удивляет, учитывая отсутствие внятных альтернатив. Но я отплыл. И это заметили. Когда люди живут крошечными жизнями, неудивительно, что они делают чужие дела своими. Если Мэри приходила на воскресную службу без Рика, это замечали. Когда Терренс покрасил волосы в розовый, на него косились, распускали слухи и фыркали. Когда на конец улицы Стивенсон въехала чёрная семья, на ежемесячном общинном обеде повисло нехорошее напряжение.
И, конечно, дети учились вести себя у своих вечно сующих нос родителей и охотно полицияли ровесников. Власть притягательна в любом возрасте. У каждой церкви была своя молодёжка под руководством «продвинутого» пастора, который «на одном языке» говорил с тинейджерами и почти тинейджерами. Самая заметная из них была при Евангелической церкви «Оук-Хилл». Называлась Frontline — название как раз в их духе: служить в «вечной армии Бога».
Каждое утро я шёл по коридорам нашей школы и вынужден был прижиматься к шкафчикам, чтобы протиснуться мимо их огромного довшкольного молитвенного круга. Иногда они брались за руки вокруг флагштока перед школой, закрывали глаза и тянули фальшивые гимны. На первом уроке, пока классный руководитель вёл Клятву верности, они сверлили взглядом тех, кто не вставал, и особенно тех, кто пропускал слова «под Богом».
Тогда мне всё это странным не казалось. Я не знал другого. Но моя внутренняя дистанция от веры делала подобные практики неудобными. Я просто хотел существовать без постоянного давления играть роль христианина. Я часто думал: зачем им устраивать из своей веры спектакль? Это казалось показухой, больше про демонстрацию добродетели, чем про поклонение.
Естественно, ребята из Frontline стремились распространять Евангелие. У меня было немало друзей в этой группе, и многие старательно стучались в мою метафорическую дверь. Они хотели, чтобы я пришёл. Чувствовали мою отстранённость от Бога. Им казалось, что в моих глазах есть какая-то печаль, и Он сможет её исцелить.
Долго я отнекивался. Слишком много работал после школы. Репетиции группы. Родители не хотели отпускать допоздна. Но в итоге я сдался — отчасти. Меня уговорил Джеремайя, басист нашей группы, сходить на особое мероприятие.
«Каждый октябрь мы всей группой ездим в «Дом Ада» под Льюистон. Хочешь с нами? Там правда жутко и весело».
«Это типа… что? Дом с привидениями?»
«Ага, только христианский. Там всё про грехи и библейские сцены — ну ты понял. Но в отличие от обычных аттракционов он не прославляет сатанизм».
«Ага», — кивнул я, выходя из школы на бодрящий осенний воздух. Не то чтобы звучало заманчиво, но у Джонстоуна с такими аттракционами было туго. Единственное другое место — «Проклятый сарай» — закрыли в прошлом году за нарушения пожарной безопасности. Так что я согласился поехать на следующих выходных. Глупый страшный аттракцион, что там может быть настолько ужасного?
В пятницу в шесть вечера я пришёл в «Оук-Хилл», самую большую церковь Джонстоуна. Уже стемнело, но ярко-оранжевая жатвенная луна заливала огромную парковку. Мы встретились там, втиснулись в пятнадцатиместный микроавтобус и час ехали до Льюистона.
Вне школы, в такой толпе ровесников, было что-то захватывающее, и по дороге я начал понимать, чем их берёт Frontline. Тем для сближения хватало. Джеремайя тащился по христианскому металу и взахлёб рассказывал мне о фестивале «Rock the Kingdom», на который очень хотел меня затащить.
Но то, что сначала было похоже на тусовку с тонким библейским слоем сверху, быстро превратилось во что-то гораздо более неуютное. Болтовня стихла, и начались песни — их тянули двое сопровождающих спереди. Я очень ясно помню, как сидел между Джеремайей и девчонкой по имени Рейган, а все вокруг пели, закрыв глаза, и мягко покачивались. В какой-то момент я тоже прикрыл глаза и стал делать вид, что пою — больше для водителя, который смотрел в зеркало заднего вида. Но слов я не знал и выдавить из себя ничего не мог.
Меня до сих пор бросает в дрожь, когда вспоминаю припев одной песни:
О, священный Агнец, священный Агнец, Твоя пролитая кровь очистила землю. Мы пьём жадно из Твоей кровоточащей длани И становимся чистыми и белыми, как снег. Чистыми и белыми, как снег…
Настроение поднялось, когда мы свернули на разбитую гравийную дорогу. Под красным сиянием приветственной вывески «Врата Ада» мы проехали дальше. Буквы горели, как напалм, на фоне затянутого облаками беззвёздного неба. В кровь ударил адреналин, когда мы петляли среди искривлённых деревьев, скрывавших бывшую начальную школу.
Пение прекратилось, сменившись оживлённой болтовнёй. Джеремайя и Рейган выглядели в восторге, и мгновение мы делили общий энтузиазм. Мой скоро испарился. Мы протиснулись по очереди из подростков с распятьями к чёрной, занавешенной двустворчатой двери. Нас встретил высокий, багроволицый демон басом: «Ах, ещё грешники? Проходите, нечестивые. Пройдите сквозь завесу и узрите, что ждёт отвергших Божью любовь».
Нашу группу разделили по трое. Я прошёл внутрь с Джеремайей и Рейган, которая уже выглядела напуганной.
Там были сцены о пагубности видеоигр, металла и рэпа, наркотиков, секса и прочих любимых пугалок догматичных христиан. Сейчас многое из этого кажется наивным. Но были комнаты, сочившиеся угрозой — настолько шокирующе оскорбительные для моего тогдашнего подросткового мозга, какими остались бы и сегодня.
Последняя комната была в конце длинного тёмного коридора. Пол — гладкий, потрескавшийся бетон. Мне пришлось вести ладонью по такой же гладкой и холодной стене, чтобы не споткнуться. Единственный свет лился сверху над очередной двустворчатой дверью — нашей целью: неоновая вывеска «Спасение». Естественно, я решил, что внутри будет что-то более обнадёживающее, возможно, изображение Рая. Я ошибся… Ну, может, не до конца ошибся, но ничто не могло подготовить меня к тому, что было за тяжёлыми стальными дверями.
Мы протиснулись и увидели толпу в капюшонах, стоявших кольцом. Увидев нас, они разом разомкнулись и жестом пригласили в центр образовавшегося круга. Послышался звук — будто скулил зверёк. Подойдя, я понял, что он какой-то чужой, будто доносился отовсюду и ниоткуда сразу. А потом — я это увидел.
На коленях среди закутанных стояло нечто человекообразное. Возможно, это был человек, но тогда я не мог сказать точно — да и теперь не могу. Кожа — тусклая белизна старого фарфорового сувенира. Конечности длинные, тонкие, жилистые, с выступающими венами, чёрными там, где у нас синие. Лицо разобрать было трудно — бедняга свернулся калачиком, — но мне показалось, что вспыхнули золотом его глаза.
Я ещё не успел осознать увиденное — всё гадал, почему у этого актёра костюм выглядит куда убедительнее прочих, — как Джеремайя вскинул нож. Он сверкнул серебряной молнией, вылетев из-под бомбера.
«Мы пьём кровь Агнца!» — его крик гулко ударил в бетонную коробку. Он вонзил клинок в существо, и то взвизгнуло безумным визгом. Джеремайя поднёс губы и попробовал густую чёрную кровь. За ним — Рейган. Потом — остальные, один за другим. Дюжина ножей пронзала белую плоть, вытягивая кровь. Каждый подросток опускался на колени, словно припадая к коровьему вымени, а кровь стекала по подбородкам.
Они поднимались по очереди, поднимая руки к низкому потолку и закрывая глаза. Негромкое бормотание становилось всё сильнее.
Агнец поведёт на убой. Агнец поведёт на убой. Агнец поведёт на убой. АГНЕЦ ПОВЕДЁТ НА УБОЙ.
Агнец — от жертвы к вершителю. Мой мозг едва пытался это уложить. Мне было слишком страшно.
Я побежал. Назад, откуда пришли. Вспомнил аварийный выход. Вон, вон, вон. Надо было выбираться. И когда я вырвался в осеннюю ночь, где воздух щиплет щёки, побежал дальше. Пересёк сухое русло, прорвался сквозь густой, но мёртвый лес, спотыкался о поваленные стволы, но ни разу не оглянулся. Наконец вышел к золотым листьям соевого поля. Вдали — заправка. Я добрался до неё, спрятался в туалете и позвонил другу, чтобы он меня забрал.
Остаток ночи для меня — сплошное пятно. Едва помню, что сказал другу — наверно, что-то глупое про то, как меня напугал «Дом Ада». В следующие дни я до смерти боялся встретить кого-нибудь из Frontline в школе. Что они сделают? Должен ли я был увидеть то, что увидел? Но, по сути, всё вышло пресно. Они вернулись и жили как обычно. Хотя кое-что изменилось. Их преданность стала яростнее, вера — агрессивнее. Они сделались одержимыми в пугающей степени.
Иногда после уроков я выходил из школы и видел, как двое-трое «фронтлайнеров» смотрят на меня издалека. Их взгляды провожали меня с пригорка над футбольными полями. Долго после этого я плохо спал.
Джеремайя перестал ходить на репетиции. Это было облегчением. Что бы я ему сказал? Как нам общаться, зная, что произошло?
Хотелось бы написать, что на этом моё столкновение с Frontline закончилось, — но нет. Это сообщество я до сих пор боюсь каждый раз, когда возвращаюсь домой, однако… всё шире. Эти люди повсюду. «Дома Ада» повсюду. И я думаю, то, что я видел, не было исключением. Отрезвляющая мысль, но ещё страшнее вопрос, который не даёт мне покоя.
Допустим на минуту, что это существо было тем, кем они его считали: ангелом. Слугой Бога, которому поклоняются. Почему же они обращались с ним так жестоко? Заперли, лишили всякой пищи, причиняли вред? Вопрос об их мотивах был не менее ошеломляющим, чем очевидное существование божественного.
Но я знаю ответ. Думаю, всегда знал. И скоро узнаешь и ты.