Анна вышла замуж за Сергея по спокойной, трезвой любви. Он был надежным, как гранитный утес, предсказуемым и добрым. Их жизнь текла плавно, как широкая река, без бурных порогов, но и без сверкающих брызг. Иногда Анне казалось, что они просто очень хорошие друзья, которые делят одну спальню.
Именно Сергей, заметив ее легкую хандру, предложил: «Аня, поезжай с Леной на море. Отдохнешь, сменишь обстановку». Он доверял ей безгранично, и эта доверчивость иногда даже тяготила.
Курорт был похож на яркую, шумную открытку. Солнце, море, смех подруги Лены – все было иным, насыщенным. В один из вечеров Лена уговорила ее пойти на танцы в курзал. Анна надела легкое платье цвета морской волны и чувствовала себя немного героиней чужого романа.
И тут появился он. Офицер. Не в форме, но осанка, собранность, прямой взгляд серых глаз выдавали в нем военного с первого взгляда. Его звали Игорь. Он пригласил ее на танец, и вселенная вдруг сузилась до размера танцпола, до звуков старого вальса, до тепла его руки на ее талии.
Это было похоже на удар молнии. Стремительное, ослепительное и опаляющее. Они говорили обо всем и ни о чем. Смеялись. Молчали. Танцевали до самого закрытия. Каждая клеточка Анны, усыпленная за годы размеренного брака, проснулась и запела. Она чувствовала себя не замужней женщиной, а девушкой, которая впервые узнала, что такое страсть.
Следующие три дня были похожи на красивое, тревожное сновидение. Долгие прогулки по набережной, разговоры, в которых они за минуты узнавали друг о друге больше, чем иные пары за годы. Он был честен: у него был краткосрочный отпуск, и через три дня он уезжает домой, в свой далекий гарнизон.
Анна жила с постоянным чувством щемящей тоски в груди, предвосхищая разлуку. Она не думала о Сергее, отгоняла мысли о нем, как назойливых мух. Этот миг, этот курортный роман, был ее собственным, единственным бунтом против предсказуемости всей своей жизни.
И он закончился так же внезапно, как и начался. Игорь уехал. Не было никаких драматичных обещаний ждать или писать. Они оба понимали нелепость этой ситуации. Он уехал, оставив ей на память лишь томик стихов Ахматовой и рану на сердце.
Возвращение домой было похоже на падение с высокой горы в плоскую, серую равнину. Сергей встретил ее в аэропорту с букетом ее любимых пионов и той самой, надежной улыбкой. Он радовался ее возвращению, расспрашивал об отдыхе.
Дома, разбирая чемодан, Анна наткнулась на книгу. Томик Ахматовой. Он обжег ей пальцы. В этот момент Сергей обнял ее сзади, поцеловал в шею и спросил: «Соскучилась по дому?»
И тут в горле у Анны встал ком. Ком из вины, стыда, тоски по Игорю и болезненной благодарности к этому доброму, ничего не подозревающему человеку. Она закрыла чемодан и повернулась к нему.
«Сереж… Мне нужно тебе кое-что сказать».
Она видела, как его взгляд стал внимательным, настороженным. Он уловил дрожь в ее голосе.
Анна не сказала всего. Не было подробностей о поцелуях, о том, как ее тело горело от прикосновений другого. Но она сказала главное. Сказала, что встретила человека. Что у нее вскружилась голова. Что это была просто встряска, курортный роман, который уже закончился, но что она не может жить с этой тайной и чувством вины. Она сказала, что уважает его слишком сильно, чтобы лгать.
Говорила она, глядя в пол, чувствуя, как горят ее щеки. Когда она закончила, в комнате повисла гробовая тишина.
Сергей молчал. Минуту, две, пять. Он подошел к окну и долго смотрел на улицу. Когда он наконец повернулся, лицо его было уставшим, но спокойным.
«Я тоже не святой, Аня, — тихо сказал он. — Искушения бывают у всех. Спасибо, что сказала». Он сделал паузу. «Ты вернулась. И ты мне все рассказала. Для меня это значит, что наш брак, наш дом для тебя важнее той… встряски».
Он не простил ее мгновенно. Прощение — это не мгновенный акт, а долгий путь. Были недели напряженного молчания, ночи, когда они спали спиной к спине. Они ходили к семейному психологу. Разговаривали. Плакали. Вспоминали, за что полюбили друг друга когда-то.
Смогла ли она все рассказать мужу? Да. Она выложила ему свою боль и свою вину, как выкладывают на стол осколки разбитой вазы. И он, этот надежный, предсказуемый человек, которого она считала лишенным глубины, не стал их выбрасывать. Он взял клей и стал по крупицам, терпеливо, склеивать их обратно.
Ваза никогда уже не стала прежней. На ней навсегда остались шрамы, тонкая паутинка трещин. Но она стояла. И в нее снова можно было налить воду и поставить свежие цветы. Она стала другой, но, возможно, в какой-то степени, даже более ценной. Потому что ее не заменили новой, а сохранили, несмотря на все повреждения.