Когда 85 лет назад, 15 октября 1940 года в нью-йоркских кинотеатрах погас свет и на экране появился Чарли Чаплин в образе Аденоида Хинкеля, диктатора Томании, зал взорвался смехом.
Но за этим смехом скрывалась тревога, ненависть и надежда. Это было не
тривиальным выходом очередного фильма — то была одна из самых дерзких
операций психологического сопротивления Второй мировой войны, начатая
одним человеком против целой империи зла...
Идея фильма «Великий диктатор»
родилась из жгучего, почти физического отвращения… Чаплин, как и
Гитлер, родился в апреле 1889 года. Их сходство на этом не
заканчивалось: оба были выходцами из нищеты, оба завоевали всемирную
известность, и оба использовали один и тот же символ — знаменитые
«усы-щёточку». Фюрер, чтобы выглядеть «как простой человек», Бродяга —
как часть своего комедийного образа. В прессе даже ходили шутки об их
«поразительном сходстве». Чаплину это было отнюдь и отнюдь не смешно: «Я бы отдал всё, чтобы узнать, что творится в его голове»,
— говорил Чаплин о Гитлере. Что стало его навязчивой идеей. Актёр решил
проникнуть в сей дьявольский «мозговой отдел» с помощью громогласной
сатиры. В 1938 году, когда Европа уже трещала по швам, Чаплин начал
писать сценарий, вложив в проект $2 миллиона из персональных средств
(около $40 млн сегодня). Работал в условиях жёсткого сопротивления:
Голливуд боялся «ответки»
мирового истеблишмента. Студии опасались потерять немецкий, европейский
рынки. Давление было колоссальным, что да, то да…
Американское правительство было категорически против: в
США царил изоляционизм, и британское управление по цензуре даже
официально заявило тогда, что фильм может нарушить Акт о нейтралитете.
Угрозы смерти. С момента анонса фильма Чаплин получал
письма с неоднозначными «приветами» от американских нацистов и
германских агентов. Студия была окружена охраной. Ходили слухи, что на
премьеру фильма готовится покушение в каком-либо кинозале (Paramount, Roxy, Majestic и т.д.): взрыв, химатака, массовые беспорядки...
Анатомия безумия и Гений сатиры
Чаплин не просто высмеивал Гитлера; он
препарировал саму механику диктатуры, превратив её в абсурдный цирк.
Танец с глобусом — балет мании величия. В этой сцене, снятой без дублей,
Хинкель, мечтая о мировом господстве, грациозно подбрасывает надувной
глобус как мячик, обнимает его, танцует с ним, а в финале — земной
«шарик» лопается у него в руках. Это не просто шутка, а — визуальная
метафора всей тщетности, хрупкости имперских амбиций безумного тирана.
Чаплин репетировал этот танец неделями.
«Спагетти-речь» — деконструкция нацистского новояза. Речь Хинкеля в
Томании — это шедевр лингвистического абсурда. Он не говорит, а рычит,
лает и извергает бессвязный поток слов на ломаном немецко-английском,
где проскальзывает «спагетти» и «шафал-шнебель». Чаплин показал, что за
громоподобными речами фюрера не стоит ничего, кроме звериной истерии.
И собственно, играть и парикмахера-еврея, и
диктатора было гениальным сценарным ходом. Подчёркивающим, что разница
меж палачом и жертвой — лишь вопрос идеологии и стечения обстоятельств.
Парикмахер — это тот самый «Бродяга», взрослый ребёнок с добрым сердцем,
столкнувшийся с непостижимой жестокостью.
Самым смелым и неожиданным стал финал: некое обращение ко всему
человечеству. Вместо комедийной развязки Чаплин, сняв парик, выходит к
камере и произносит шестиминутный монолог. Это был прямой разрыв с
условностями кинематографа:
«Я не хочу никого
завоёвывать. Я хочу помочь всем, если это возможно: еврею, язычнику,
чёрному-белому. Мы все хотим помогать друг другу. Люди — такие. Мы все
хотим жить за счёт счастья друг друга, а не за счёт его несчастья... Вы
не скот! Вы — люди! Вы несёте в себе любовь к человечеству!!»
Студия умоляла его вырезать эту речь.
Говорили, что она убьёт коммерческий успех. Чаплин был непреклонен,
чувствуя, что это его личное завещание, его долг, его обязанность пред
людьми планеты Земля: такого хрупкого голубого «шарика». В итоге — лента
имела оглушительный успех, номинирована на «Оскар». Но — истинная цена
картины стала ясна позже. В Европе «Диктатора» тайно показывали в
оккупированных странах, рискуя жизнью. В Германии Геббельс, естественно,
запретил фильм, но тайно его посмотрел: положение обязывало — noblesse oblige, — так сказать. По свидетельствам, лицезрев, пропагандист-гауляйтер пришёл в неописуемую ярость!
Для Чаплина же это была точка невозврата. ФБР усилило за ним слежку, записав кино-инспирированную речь как «подрывную коммунистическую пропаганду».
Фильм стал одной из причин его последующей высылки из США, точнее,
запрета на обратный въезд — в начале 50-х… В самолёт Чаплина, конечно,
никто не сажал и не выдворял под конвоем. Ему блокировали возврат в
страну, которая была его домом долгие годы, — что обернулось формой
политического изгнания. [В 1952 г. вызван в «позорную» Комиссию по
иммиграции US для ответа на обвинения в его адрес: по симпатиям к
социализму, моральному разложению etc.] Чаплин сам принял
решение больше не возвращаться в США после этого унижения. Вернулся
лишь однажды в 1972 г., чтобы получить почётного «Оскара» за «бесценный
вклад в кинематограф». Церемония стала триумфально-эмоциональным
возвращением «великого изгнанника».
85 лет назад, 15 октября 1940 года Чарли
Чаплин — «комик и бродяга», — и вся система американской киноиндустрии
доказали, что одно-единственное произведение искусства может быть мощнее
целой дивизии…
