— Ты же знаешь, я работаю! — раздраженный голос Алексея резанул по ушам, как ножом по стеклу. — Неужели нельзя было подумать заранее и купить лекарства про запас?
Валентина сжала трубку так, что побелели костяшки пальцев. В горле першило, температура явно поднималась, а человек, которого она считала самым близким, отчитывал ее за то, что она посмела заболеть не вовремя.
— Извини, — прошептала она и повесила трубку.
Менеджер ресторана не имеет права болеть — это негласное правило она усвоила давно. Смена до одиннадцати вечера, домой она доберется только к полуночи, а аптеки к тому времени будут закрыты. Валя посмотрела на экран телефона, где высвечивалось фото Алексея — подтянутый, в дорогом костюме, с идеальной улыбкой успешного программиста. Рядом с ним она всегда чувствовала себя немного не на своем месте — слишком простая, слишком обычная со своими мышиными волосами, которые он запретил красить в рыжий.
Пальцы сами набрали другой номер.
— Валентина, звезда моя! — голос Марка был таким теплым, что на глазах выступили слезы. — Что-то случилось? Ты странно дышишь.
— Заболела я. Не мог бы ты... если у тебя есть время... привезти что-нибудь от простуды на работу?
— Уже еду! — в трубке раздался шум, грохот, чертыхание. — Черт, рюкзак упал! Неважно! Буду через полчаса!
Он не спросил, почему она не попросила Алексея. Не упрекнул, что звонит только когда нужна помощь. Просто поехал.
Марк ворвался в служебное помещение ресторана как ураган — растрепанный рыжий хвост выбился из резинки, на плече огромная сумка, из которой торчали пакеты. Высыпал на стол целую аптеку: спреи для горла, таблетки, порошки, леденцы. Потом достал термос с чаем, банку малинового варенья, пакет лимонов и гору шоколадок.
— Не знал, что именно нужно, — он покраснел, и уши его загорелись как два фонарика. — Мама всегда говорила, что от простуды помогает малина. А шоколад — для настроения.
— Твоя мама была права, — Валя улыбнулась сквозь боль в горле. — Умная женщина.
— Была? — Марк нахмурился. — Мама жива, просто в другом городе живет. Ты о чем?
Валя замерла. Конечно, он не мог знать о маме. Они никогда не говорили о детстве, о семьях. Их дружба была легкой, без груза прошлого.
— Извини, оговорилась. Спасибо тебе огромное, ты меня спас.
— Валь, может, плюнешь на эту смену? Я отвезу тебя домой, — Марк присел на корточки перед ее стулом, заглядывая в глаза. — Ты же еле живая.
— Нельзя. Уволят.
— Тогда надо менять работу. Это же не жизнь — работать больной.
Он ушел только после того, как Валя выпила таблетку и съела две шоколадки. На прощание обнял — осторожно, будто боялся сломать, и прошептал в макушку:
— Звони, если что. В любое время.
Вечером Алексей написал короткое сообщение: "Как себя чувствуешь? Я сегодня задержусь, так что не жди. И держись от меня подальше пару дней — мне болеть нельзя, презентация на носу".
Валя читала это сообщение снова и снова, пытаясь найти в нем хоть каплю беспокойства о ней. Не нашла.
Дома она рухнула на диван, не раздеваясь. Температура поднялась до тридцати восьми, в голове был туман, но спать не хотелось. Механически достала телефон, открыла галерею. Там были сотни фото с Алексеем — рестораны, выставки, его корпоративы. На всех она улыбалась, но сейчас, глядя на эти снимки, не могла вспомнить ни одного момента настоящей радости.
Пролистала дальше — редкие фото с Марком. Вот они едят хинкали, и у нее соус капает на подбородок. Вот Марк корчит рожи, пытаясь ее рассмешить после ссоры с Алексеем. Вот они кормят уток в парке, и одна утка стащила у Марка булочку прямо из рук.
На всех фото она смеялась. По-настоящему, от души.
Телефон завибрировал. Марк прислал фото градусника: "Измерь температуру и отпишись. Переживаю".
Она послушно измерила, отправила фото. Через минуту раздался звонок.
— Тридцать восемь и три! Валь, это серьезно! Давай я приеду?
— Не надо, уже поздно.
— Мне все равно не спится. Давай просто поболтаем? Расскажи что-нибудь.
— О чем?
— О чем угодно. О детстве, например. Кем ты хотела стать в детстве?
Валя закрыла глаза. Перед внутренним взором встала мама — в цветастом халате, с мукой на щеке, смеющаяся.
— Воспитательницей в детском саду. Как моя мама.
— Надо же! И моя любимая воспитательница была Людмила Сергеевна. Помню, она единственная не ругала меня за длинные волосы. Говорила, что у меня волосы как солнышко.
Сердце пропустило удар.
— Людмила Сергеевна? — голос дрогнул.
— Ага. Добрейшая женщина была. Всегда защищала меня от других детей, когда они дразнились. А еще пекла невероятные булочки с корицей и приносила нам.
Валя вскочила с дивана, бросилась к серванту. Руки тряслись, когда она доставала старый фотоальбом. Листала страницы, пока не нашла ту самую фотографию — мама держит на коленях рыжего мальчика в синих шортиках с якорями.
— Марк, у тебя были шорты с якорями?
— Что? — он рассмеялся. — Откуда ты... Были! Синие! Мама их терпеть не могла, говорила, что я в них как морячок Попай. А я их обожал. Постой, а ты откуда знаешь?
Валя смотрела на фотографию. На мамину улыбку, на рыжего мальчика, который вырос в Марка. Мама всегда хорошо разбиралась в людях.
— Валь? Ты там? Что-то случилось?
— Приезжай, — выдохнула она. — Пожалуйста, приезжай.
— Еду! Уже вызываю такси!
Она положила трубку и прижала фотографию к груди. Мама всегда знала. Всегда. Даже в снах пыталась предупредить — про подругу, которой нельзя доверять, оказавшуюся любовницей Алексея, про начальницу-стерву. Валя не слушала, думала — бред больного воображения.
Звонок в дверь раздался через двадцать минут. Марк стоял на пороге с пакетом лекарств и worried взглядом.
— Ты плакала? Валь, что случилось?
Она молча протянула ему фотографию. Марк взял ее, вгляделся, и глаза его расширились.
— Это же... Это же я! И Людмила Сергеевна! Откуда у тебя...
— Это моя мама.
Он поднял глаза, и в них было столько изумления, тепла и чего-то еще, от чего сердце забилось чаще.
— Твоя мама... Боже, Валь! Она была удивительная! Знаешь, я до сих пор помню ее булочки. И как она читала сказки. И как защитила меня от того противного Витьки, который отрезал мне прядь волос.
Марк шагнул в квартиру, все еще держа фотографию.
— Она говорила, что у меня доброе сердце. Представляешь? Мне было пять лет, я ревел из-за отрезанных волос, а она сказала, что у меня доброе сердце и что я вырасту хорошим человеком.
— Вырос, — тихо сказала Валя.
— Знаешь что? — Марк вдруг улыбнулся. — Она еще говорила, что у нее есть дочка, которая любит рыжий цвет. Говорила, что мы бы подружились.
Валя не выдержала — расплакалась. Марк обнял ее, прижал к себе, гладил по спине.
— Тихо, тихо... Температура же. Давай я сделаю тебе чай с малиной?
— Не уходи, — она вцепилась в его футболку.
— Никуда не уйду. Буду здесь столько, сколько нужно.
Он усадил ее на диван, укрыл пледом, действительно сделал чай. Сел рядом, и Валя положила голову ему на плечо.
— Расскажи мне о ней, — попросил Марк. — О том, какой она была дома.
И Валя рассказывала. О маминых булочках по воскресеньям, о том, как она пела, готовя ужин, о ее смешных суевериях и безграничной доброте. Марк слушал, иногда вставляя свои воспоминания из детского сада.
— Она бы хотела, чтобы мы были вместе, — вдруг сказал он. — Не просто дружили. Были вместе.
Валя подняла голову, посмотрела в его глаза — такие теплые, родные.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что она всегда соединяла тех, кто должен быть вместе. Помню, у нас в группе были мальчик и девочка, которые постоянно дрались. Она их все время вместе сажала, вместе дежурить заставляла. Родители других детей возмущались, а она улыбалась и говорила, что они просто пока не понимают, что созданы друг для друга.
— И что с ними стало?
— Поженились в прошлом году. Я видел фото в соцсетях.
Телефон Вали завибрировал. Сообщение от Алексея: "Не пиши мне пока, не хочу заразиться через телефон. Шучу. Но серьезно, выздоравливай и не звони".
Она показала сообщение Марку. Он прочитал, нахмурился, потом забрал у нее телефон и выключил его.
— Знаешь что? К черту его. К черту работу, где нельзя болеть. К черту людей, которым ты безразлична.
— Но мы же друзья...
— Мы никогда не были просто друзьями, Валь. Я влюбился в тебя в первый день, когда ты пролила кофе мне на кроссовки и чуть не плакала от смущения. Просто ждал, когда ты поймешь, что тот придурок тебя не стоит.
— Почему не сказал?
— Потому что ты смотрела на него как на принца. А я — просто Марк. Студент, подрабатывающий в кафе. С дурацкими рыжими волосами и лишним весом.
— С солнечными волосами, — поправила Валя. — Мама говорила — как солнышко.
Он улыбнулся, и от этой улыбки стало так тепло, будто температура прошла.
— Останешься? — спросила она.
— Навсегда, если позволишь.
— Мама одобрила бы.
— Знаю, — он поцеловал ее в лоб. — Она ведь нас познакомила. Пусть и с опозданием в двадцать лет.
Валя закрыла глаза, и ей показалось, что она слышит мамин смех — теплый, одобряющий, счастливый. Мама всегда хорошо разбиралась в людях. И в этот раз она не ошиблась.
Утром Валя проснулась от запаха булочек с корицей. Марк стоял на кухне в ее фартуке и что-то напевал.
— Научился-таки печь, — гордо сообщил он. — Нашел рецепт в интернете. Булочки Людмилы Сергеевны. Какая-то мама выложила, говорит, воспитательница ее дочки поделилась.
Валя подошла, обняла его со спины.
— Температура прошла?
— Прошла. Все прошло. И началось заново.
— Красиво сказано. Как в книжке.
— Мама любила красивые истории. Со счастливым концом.
— Тогда давай сделаем ей красивую историю?
Валя улыбнулась и потянулась за телефоном. Набрала сообщение Алексею: "Я увольняюсь с работы, переезжаю к морю и выхожу замуж. Не за тебя. Будь счастлив".
Отправила и тут же заблокировала номер.
— Резко, — присвистнул Марк.
— Мама говорила, что плохих людей надо выкидывать из жизни как испорченные продукты. Сразу и без сожалений.
— Мудрая была женщина. Валь, а ты правда выйдешь за меня?
— А ты правда хочешь к морю?
— С тобой — хоть на край света.
Они стояли на кухне, пахло булочками и корицей, за окном светило осеннее солнце, и жизнь начиналась заново. Правильная жизнь, которую мама одобрила бы.
В ту ночь Валя впервые за долгое время спала спокойно. А утром нашла под подушкой маленькую восковую свечку — новую, не горевшую. Откуда она там взялась, Валя не знала. Но знала точно — это мамин знак. Знак того, что теперь все будет хорошо.