— Она будет жить в твоей комнате.
Алина замерла в дверях с пакетами. На диване сидела девочка-подросток с чёрной чёлкой и наушниками в ушах.
— Кто это?
— Диана. Моя сестра. Маму похоронили позавчера.
Алина поставила пакеты на пол.
— У тебя нет сестры.
— Теперь есть. Просто мы не общались.
Девочка подняла глаза — тёмные, пустые. Алина увидела в них потерянность, отчаяние. То самое, что испытывала десять лет назад, когда врач сказал: "Вы не сможете иметь детей".
Диана кивнула и уставилась в телефон.
Так в их доме поселился чужой ребёнок.
Первую неделю Алина готовила завтраки — Диана не ела. Спрашивала о школе — получала односложные ответы. Предлагала помощь — наталкивалась на молчание.
— Ей нужно время, — объяснял Олег, лёжа на диване. — Мать умерла.
Алина представляла слишком хорошо. Эта девочка будет жить в комнате, которая должна была стать детской. Той самой комнате, куда Алина не заходила пять лет. Где стояла швейная машинка под пылью и коробки с зимними вещами.
Комната-призрак несбывшегося будущего.
— Сколько она пробудет?
— Ей шестнадцать. Некуда идти.
— У твоей матери есть квартира.
— Мама одна не справится. Ей шестьдесят пять.
Олег избегал её взгляда. С тех самых пор, как они перестали пытаться завести ребёнка. Как перестали говорить о будущем.
— А меня ты спросил?
— Алин, это моя сестра. Что я должен был сделать?
Она хотела крикнуть: да, отправить в детдом. Хотела сказать, что это не её проблема, что у неё нет сил смотреть на то, чего никогда не будет. Но промолчала.
Потому что это было бы чудовищно.
Через две недели в ванной появилась косметика. Дешёвая тушь, блеск для губ, чёрный карандаш. Диана красилась тяжело, превращая лицо в маску. В доме поселился запах дешёвого парфюма и сигаретного дыма.
— Она курит, — сказала Алина.
— Подросток. Перерастёт.
— В нашем доме нельзя курить!
— Она на балконе. Расслабься.
Расслабься. Как будто это просто. Диана оставляла грязную посуду, разбрасывала одежду, слушала музыку до полуночи. Но главное — она была здесь. Живая, осязаемая, невыносимая.
— Тебе нужно с ней поговорить, — настаивала Алина. — Установить правила.
— Мать девочки месяц назад умерла! Какие правила?
— Она не убирает за собой. Хамит. Приходит в одиннадцать вечера!
Олег раздражённо потёр лицо.
— Что ты хочешь от ребёнка?
— Элементарного уважения!
— А я хочу, чтобы моя жена проявила хоть каплю человечности!
Фраза упала между ними, тяжёлая. Значит, она бесчеловечная. Потому что не может притвориться, что счастлива видеть чужого подростка в своём доме.
— Понятно. Значит, это я виновата.
— Я этого не говорил!
Но сказал. И оба знали.
Полгода назад Олег произнёс:
— Алин, наш брак себя исчерпал. Я не вижу смысла продолжать.
Алина тогда решила, что жизнь кончилась. Четырнадцать лет брака рухнули в один момент. Она месяц прожила по инерции. А потом вычеркнула мысли о детях и стала решать заново.
Теперь он требовал принять его сестру.
В ноябре позвонила Вера Николаевна.
— Алиночка, как дела? Как Дианочка?
Голос свекрови был слащавым, но Алина слышала плохо скрытое торжество. Наконец-то в доме её сына появился ребёнок.
— Нормально.
— Олег говорил, вы с ней не ладите. Алиночка, она же ребёнок! Ей нужна материнская забота!
Материнская забота. У Алины не было материнской заботы. У неё было чувство вины, которое Вера Николаевна культивировала годами. Намёки на отсутствие внуков. Вопросы о лечении. Рассказы о том, как подруги хвастаются.
— Я стараюсь.
— Ну вот и молодец! А то знаешь, я думала, может, её ко мне забрать?
Алина посмотрела на кухню, где гора грязной посуды ждала её после смены. На диван, где Диана развалилась с телефоном. На мужа, который спрятался в спальне.
— Да, справляемся.
После разговора Алина стояла у окна. Дождь размывал огни города. Она вспомнила, как четырнадцать лет назад они с Олегом стояли здесь, обнявшись, и мечтали о будущем. О детской кроватке. О первых шагах. О выпускном.
Теперь у стены стоял диван чужой девочки.
В декабре всё рухнуло.
Алина вернулась с ночной смены измождённой. В больнице умер пациент — молодой мужчина после аварии. Его жена билась в истерике.
Дома было тихо. Олег спал, Дианы не было. Алина хотела добраться до кровати, но задела сумку девочки, и содержимое рассыпалось по полу.
Косметика. Учебники. Пачка сигарет.
И тест на беременность.
Две полоски.
Алина села на пол, сжимая пластиковую палочку. Диана беременна. В шестнадцать лет.
Ей нужна помощь. Поддержка. Понимание. Всё то, что Алина не может дать. Потому что каждый раз, глядя на эту девочку, она видит только своё поражение.
— Что ты делаешь?
Диана стояла в дверях. Лицо бледное, глаза испуганные.
— Ты беременна.
— Это не твоё дело.
— Ты живёшь в моём доме!
— В доме Олега! Ты мне не мать!
Слова ударили точно. Нет, Алина не мать. Никогда не будет. Никому.
— Ты права. Я тебе не мать. И не хочу ею быть.
Диана шагнула назад, как от удара.
— Ты думаешь, мне легко? Видеть тебя здесь каждый день? Знать, что ты получила то, чего мне никогда не иметь?
— Я не просила!
— И я не просила! Не просила быть бесплодной! Не просила принять чужого ребёнка! Не просила этой жизни!
Слова вырывались наружу. Все годы молчания, все месяцы подавленной ярости — всё выплеснулось разом.
— Что здесь происходит? — в дверях появился Олег.
— Скажи ему. Скажи своему брату, что ты беременна.
Алина протянула тест.
Тишина была оглушительной.
— Ты должна извиниться, — сказал Олег вечером.
Они сидели на кухне. Диана заперлась в комнате.
— За что?
— За то, что наговорила. Она ребёнок!
— Беременный ребёнок. Который не знает, кто отец.
— И что с того? Ты думаешь, у тебя есть право её судить?
— У меня есть право хотеть собственную жизнь!
Олег встал, прошёлся по кухне.
— Знаешь, что она сказала? Что ты на неё смотришь, как на прокажённую. Что чувствует себя лишней!
— Я не ненавижу. Я просто не могу.
— Что не можешь? Проявить человечность?
— Я не могу смотреть, как чужой ребёнок живёт в моём доме! Я не могу притворяться, что меня это не убивает!
Олег замер.
— Алин...
— Нет. Хватит. Я устала делать вид, что всё нормально. Что мне не больно.
— Что ты хочешь? Чтобы я выгнал сестру?
Алина посмотрела на него — на мужчину, с которым прожила четырнадцать лет. Который так и не понял.
— Я хочу, чтобы ты выбрал меня. Хоть раз.
Олег отвернулся к окну.
— Я не могу бросить сестру. Она беременна, одна, ей некуда идти.
— А мне есть куда.
Алина собирала вещи методично. Олег стоял за спиной, но она не оборачивалась.
— Подожди. Может, найдём выход.
— Четырнадцать лет я ждала, что ты увидишь меня. Услышишь. Выберешь.
— Алин, она же ребёнок! Беременная!
— Я тоже когда-то была ребёнком. Девочкой, которая мечтала о семье. О детях. Знаешь, где та девочка? Умерла. В тридцать лет. Когда врач сказал, что я бесплодна.
Она повернулась к нему.
— А ты даже не заметил. Потому что тебе было проще не замечать. Проще притащить девочку и ждать, что я стану ей матерью. Но я не мать, Олег. Я просто женщина, у которой отняли будущее.
Олег молчал.
— Диане нужна помощь. Настоящая. Психолог, школа для беременных, поддержка. Твоя мать справится лучше.
— А как же мы?
— Нас давно нет.
Дверь закрылась тихо.
Через полгода Вера Николаевна сидела в роддоме, держа внучку. Диана спала после родов. Олег стоял у окна, глядя на дождь.
— Какая красавица, — шептала Вера Николаевна. — Правда, Олежек?
— Да, мам.
— Жаль, что Алина так и не... Могла бы помочь с ребёнком.
Олег промолчал. Алина жила в другом городе, работала в другой больнице, строила другую жизнь. Одну. Но свою.
А он остался с сестрой и племянницей в двухкомнатной квартире, где по вечерам плакал чужой ребёнок. Вера Николаевна приходила помогать, но возвращалась к себе. Диане было семнадцать.
Олег наконец понял. Понял, что значит быть один. Что значит тянуть невыносимую ношу. Что значит хотеть, чтобы кто-то выбрал тебя.
Но было поздно.
Младенец закричал. Олег взял ребёнка на руки. Маленькое тёплое тельце, беззащитное и требовательное.
Он посмотрел в окно, на дождь, и подумал о женщине, которая когда-то стояла здесь рядом и мечтала о другом будущем. О будущем, которое он сам разрушил, выбрав долг вместо любви.
А может, просто испугавшись выбирать.