Говорят, домашний питомец должен вдохновлять. Мой вдохновляет меня лечь на диван и не двигаться. Кажется, у меня получается слишком хорошо.
— Вы уверены, что вам именно ёж? — Продавец в зоомагазине, парень по имени Артём, смотрел на меня с таким недоуменным видом, будто я пришёл купить у него гранату без чеки.
— А что? Они же милые.
— Смотря, что вы вкладываете в это понятие, — он вздохнул. — Вот хомяк — милый. Он бегает в колесе. А ёж... ёж — это философ. Он будет смотреть на вас. Смотреть так, что вы забудете, зачем пришли на кухню. Это не питомец, это тест на профпригодность жизни.
— Мне как раз не хватает... глубины.
— Ну, глубину он вам обеспечит, — Артём мрачно постучал пальцем по стеклу террариума. — Глубина отчаяния. Безысходности. Покупайте. Только без претензий потом.
Первые дни я пытался подружиться с глубиной. Соорудил из картонной трубы лабиринт. Ефим зашел в него, свернулся калачиком и проспал там одиннадцать часов. Я купил ему беговое колесо. Он уставился на колесо с видом философа, созерцающего тщетность бытия. С тяжким вздохом, сметающим последние иллюзии, как пыль, он развернулся и скрылся под диваном.
И тогда началось самое страшное. Не его бездействие. Мое. Тишина, которую он принес с собой, оказалась оглушительной. Она заполнила комнату густым, вязким сиропом, в котором тонули любые позывы к движению.
«Встань и сделай», — командовал я себе утром, глядя в потолок.
А из-под кровати доносилось тихое, мерное посапывание. Оно говорило: «Сделай завтра. Или послезавтра. Или никогда. Посмотри, как я умею. Я — мастер».
Это был не просто звук. Это был диалог. Вернее, монолог моего демона, на который у меня не находилось возражений. Я начинал книгу — и через абзац бросал, потому что Ефим, сидя в углу, начинал с невероятным усилием чесать за ухом. Этот ритуал, полный немого стоицизма, был красноречивее любой критики. «Зачем? — спрашивали его колючки. — Кому это нужно? Смотри, как я чешусь. Вот это — реальность. А твои буквы — мираж».
Я ловил себя на том, что часами могу смотреть, как он спит. Его апатия была заразительной, как зевота. Тихой, победоносной. Он не боролся со мной. Он просто был. И своим существованием доказывал превосходство небытия над суетой.
— Скажите честно, доктор, — спросил я, пока Ефим с невозмутимым видом сидел на весах в ветклинике, — он... болен? Может, у него депрессия? Авитаминоз? Может, это я в чем-то виноват?
Ветеринар, пожилая женщина с умными, уставшими глазами, посмотрела на Ефима. Потом на меня.
— С физиологической точки зрения — идеально здоров. Более того, прекрасно сложен. А с психологической... — Она сняла очки и протерла их. — Видите ли, молодой человек, ежи по натуре — интроверты и пессимисты. Они не верят в то, что червяк приползет к ним сам, поэтому ползут к нему. Ваш питомец... Доктор снова взглянула на Ефима. Тот не шевелился, словно впал в анабиоз от собственных мрачных мыслей. Знаете,... ваш питомец не пессимист. Он... философ, убеждённый в тщетности бытия. Он понял, что ползти к червяку тоже бессмысленно. И достиг состояния покоя. Поздравляю. У вас живёт буддийский монах в колючей шкуре. Оплатите прием и хорошего дня.
Слова ветеринара стали последним гвоздем в крышку моего гроба с амбициями. Это была не болезнь. Это была философия. И мой демон был ее гуру.
Финал наступил тихо, как и все, что связано с Ефимом. Я сидел на полу, спиной к батарее. Он лежал на коленях, теплый, колючий комок просветленного безразличия.
— Понимаешь, — сказал я ему, — я думал, ты мой враг. А ты... ты просто зеркало. Самое честное, что у меня есть.
Он шевельнулся, и его колючки легонько укололи меня через джинсы. Не в наказание. Как напоминание.
— Ладно, — заключил я, глядя в потолок. — Договорились. Я перестаю бороться с тобой и начинаю бороться с собой. А ты... будь рядом. Как живое, дышащее, колючее оправдание для того, чтобы иногда просто сидеть у батареи. И молчать.
В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только его ровным дыханием. И впервые за долгое время эта тишина была не врагом, а союзником. Нашим общим, молчаливым соглашением ни к чему не стремиться, кроме как к этому вот моменту. Покою. Теплу. И простому, не требующему слов, пониманию.