— Дачу делим пополам, — Игорь водил пальцем по списку, который составлял третий день. — Гараж тоже. Машину оставлю себе, она на мне. Квартира общая — продадим, поделим.
Список раздела имущества
Я ставила на стол тарелку с печеньем — из тех, что Игорь любил раньше. Теперь не трогал: Лена, видимо, пекла лучше. За окном серело октябрьское небо.
— С тобой вообще можно разговаривать? — он поднял голову. — Или опять будешь молчать?
— Можно, — я села напротив. — Только про дачу ты зря.
— Как это зря? Отец мой.
— Был твой, — я достала из сумочки сложенный конверт. — А дача теперь моя. И гараж тоже.
Игорь усмехнулся — снисходительно, как усмехался последние полгода на всё, что я говорила.
— Ты решила пошутить?
— Нет, — я положила конверт на стол между нами. — Вот завещание. Можешь прочитать.
Завещание на столе
Он развернул бумагу медленно, будто ожидая подвоха. Читал долго — строчку за строчкой. Я следила за его лицом: насмешка исчезла первой, потом ушла уверенность, потом шея покраснела — как всегда, когда он злился.
— Это... это какая-то ошибка, — он отодвинул бумагу. — Отец не мог так...
— Мог, — я отломила кусочек печенья. — И сделал. Восемь месяцев назад. У нотариуса Зинаиды Петровны на Садовой.
— Подделка! — Игорь ударил ладонью по столу. — Ты что-то провернула! Как ты могла?!
— Я ничего не проворачивала, — голос мой остался ровным. — Узнала о завещании только после того, как Николая Сергеевича не стало. Нотариус вызвала, вручила конверт. Я была так же удивлена, как ты сейчас.
Он смотрел на меня, будто видел впервые.
Двадцать лет прожили вместе, а он так и не понял: я не умею врать. Не потому что святая — просто не вижу смысла.
— Дача стоит около четырёх миллионов, — выдавил он. — Гараж — ещё три. Ты понимаешь, о чём речь?
— Понимаю. И что?
— Я сын! Единственный сын! У меня право на наследство!
— У тебя было право, — я аккуратно сложила завещание обратно в конверт. — До того, как отец решил иначе.
Игорь вскочил, прошёлся по кухне. Новая куртка на нём сидела хорошо — видимо, Лена выбирала.
Лена — та самая, из-за которой он и затеял развод. Тридцать восемь лет, начальник отдела в их компании. Я видела её один раз — на совещании четыре года назад, когда приезжала к Игорю в офис. Яркая, шумная, из тех, кто умеет смеяться над шутками начальства.
— Наташ, — он остановился у окна, повернулся. — Давай без глупостей. Мы же взрослые люди. Отец хотел, чтобы дача осталась в семье.
— Осталась, — я пожала плечами. — Семнадцать лет я была твоей женой. Разве этого мало, чтобы считаться семьёй?
— Ты знаешь, что я имею в виду! Он же мой отец!
— Знаю. И он тоже знал.
Игорь замолчал. Потом снова сел, придвинул список к себе.
— Хорошо, — выдохнул он. — Скажи, сколько ты хочешь? Я выкуплю у тебя дачу. Рассрочка, год-два, но...
— Не продам.
— Почему?!
— Потому что она моя, — я встала, унесла тарелку к раковине. — Твой отец оставил её мне. И у него были причины.
Два года заботы
Два года назад Николай Сергеевич упал дома. Соседка услышала грохот, вызвала помощь. В клинике выяснилось — серьёзная травма, нужно лечение, долгое восстановление. Ему было семьдесят один.
Я приехала к нему на следующий день. Игорь обещал подъехать с работы — не подъехал. На следующий день тоже. На третий я перестала спрашивать.
— Наташенька, — Николай Сергеевич лежал бледный, постаревший за эти дни лет на десять. — Ты не должна тут торчать. У тебя своя жизнь.
— Где я буду торчать, если не у вас? — я поправила подушку. — Игорь передавал привет. Завал на работе, говорит, никак не вырваться.
Он ничего не ответил. Только отвернулся к окну.
С того дня я приезжала к нему каждый день.
Записывала к врачам, искала нужных специалистов, возила на процедуры. Потом забирала домой, когда его выписали. Убирала, готовила, следила, чтобы вовремя принимал назначения.
Игорь заезжал раз в неделю — на полчаса, с дороги, на ходу. Заглянул, поговорил о погоде, уехал.
— Сынок занятой, — Николай Сергеевич никогда не жаловался. — У него работа, я понимаю.
— Понимаете, — кивала я.
Понимали мы оба. Только вслух не говорили.
Через полгода Николай Сергеевич начал ходить с палочкой. Врачи удивлялись — в его возрасте такое восстановление редкость.
Я знала почему: он боролся. Не хотел быть обузой. По ночам я слышала, как он встаёт, ходит по комнате — разрабатывал ногу, чтобы быстрее встать на ноги.
— Ты как дочь мне. Лучше дочери. Дочери не было у меня, а ты есть.
Я тогда отшутилась. Не придала значения.
Зря.
Где был ты?
— Ты специально это делала, — Игорь стоял посреди кухни, сжав кулаки. — Вертелась вокруг него. Выпрашивала наследство.
Я обернулась от раковины.
— Игорь, а где был ты? Когда твой отец не мог сам встать с постели? Когда по ночам не спал?
— У меня была работа!
— У меня тоже была работа. И есть. Но я находила время.
— Потому что тебе было нужно!
— Мне было нужно, — повторила я медленно, и вдруг почувствовала усталость. Такую сильную, что захотелось сесть прямо на пол.
— Знаешь что? Ты прав. Мне было нужно видеть, как человек выздоравливает. Как радуется, что может сам надеть ботинки. Как благодарит за обычный суп. Да, мне это было нужно. А тебе что было нужно?
Он молчал, и в этом молчании было что-то новое. Не злость — растерянность.
— Я не думал... — начал он тихо, но осёкся.
— Не думал, — согласилась я. — Вот именно.
Игорь провёл рукой по лицу — жест усталый, почти отчаянный.
— Я готов оспорить завещание в суде.
— Оспаривай, — я вытерла руки полотенцем. — Только учти: Николай Сергеевич был в здравом рассудке. Свидетели есть — нотариус, соседка, врачи. А ты сам, наверное, помнишь, сколько раз звонил отцу за эти два года?
Он молчал.
— Вот и я помню, — я прошла мимо него к двери. — Четыре раза. На день рождения, Новый год, восьмое марта и девятое мая. Разговор минут по пять. "Как дела, отец? Хорошо? Вот и отлично. Давай, я тебе позже перезвоню". Перезванивал?
Игорь побледнел.
— Это другое...
— Да, другое. Твой отец это тоже понимал. И сделал выводы. Справедливые выводы.
Момент сомнения
Я уехала к подруге. Сидели на кухне, молчали. Марина знала всю историю — ещё когда Игорь только начал задерживаться на работе, когда появились новые рубашки и внезапные командировки.
— Он оспорит? — спросила она.
— Попробует, — я пожала плечами. — Права сына, первая очередь наследования, всё такое.
— А у тебя шансы есть?
Я замолчала. Вопрос засел занозой ещё с того момента, как нотариус вручила мне конверт.
— Не знаю, — призналась я. — Николай Сергеевич был в ясном рассудке, завещание заверено правильно. Но Игорь упёртый. И я... я устала, Марин. Честно. Может, мне просто отдать эту дачу и забыть?
Марина посмотрела на меня долго.
— А Николай Сергеевич? Он для чего это сделал? Чтобы ты сдалась при первом крике?
— Нет, конечно...
— Вот и я о том же.
Мы помолчали. Марина налила ещё кофе из новой машины — её дочь подарила на прошлый день рождения.
— Знаешь, что меня поражает? — сказала она наконец. — Ты не злишься.
— А зачем? — я посмотрела в окно. — Николай Сергеевич сделал так, как считал правильным. Я не просила. Даже не думала об этом.
— Я помню, — кивнула Марина. — Ты мне тогда написала в мессенджер: "Еду к свёкру, упал, один лежит". Два часа ночи было.
— Было, — я усмехнулась. — Игорь телефон вообще не взял. Спал.
— А ты что думала тогда? Когда приехала к нему?
Я помолчала, вспоминая.
— Я думала... что не могу оставить человека одного. Вот и всё. Николай Сергеевич был добрым. Когда мы с Игорем поженились, он сказал мне: "Наташа, ты теперь часть семьи. Навсегда". Помню это слово — навсегда. Как будто печать поставил.
Через неделю Игорь подал в суд. Я знала, что так будет.
Получила уведомление, позвонила адвокату. Та изучила документы, сказала коротко:
— Шансы у вас хорошие. Завещание составлено по всем правилам. Единственное — нужно доказать, что заботились о завещателе добровольно, без расчёта.
— Как это доказать?
— Свидетели. Документы. Чеки из аптеки, квитанции такси, записи к врачам через вас.
Я собрала документы. Удивилась, сколько их накопилось: электронные записи к специалистам, чеки, квитанции.
Два года жизни в цифрах.
Соседка Николая Сергеевича, Вера Ивановна, согласилась дать показания. Ей было восемьдесят три, но голова ясная.
— Я всё видела, — сказала она мне по телефону. — Как вы приезжали каждый день. Как Николай Сергеевич оживал, когда звонок раздавался. А сын... сын я видела от силы раз десять за эти два года.
Письмо отца
Перед судом я разбирала бумаги Николая Сергеевича — готовила материалы для адвоката. И нашла второй конверт.
Открыла — письмо. Обычный лист бумаги, неровный почерк.
"Наташенька, если ты читаешь это, значит, меня уже нет на свете. Знаю, Игорь будет против завещания. Знаю, будет кричать, что я несправедливо поступил. Вот тебе ответ для него.
Я наблюдал. Два года наблюдал, как мой сын забыл про отца. Работа, говорит. Дела. А я лежал и думал: неужели работа важнее? Неужели нельзя час в неделю найти?
А ты приезжала. Каждый день. Убирала, готовила, разговаривала. Ты не была обязана. Но приезжала.
Помнишь, я тебе говорил — ты как дочь? Так вот: ты и есть дочь. Единственная, которая у меня была.
Игорь был сыном только по крови. А сыном по делам — перестал.
Дача и гараж — это не деньги. Это благодарность. За то, что не бросила. За то, что была рядом. За то, что оказалась человеком.
Если Игорь оспорит завещание, покажи ему это письмо. Пусть знает: отец всё видел. И сделал выбор осознанно.
Твой Николай Сергеевич."
Я сидела на полу среди папок и плакала. Тихо, не всхлипывая. Просто слёзы шли сами, и я не останавливала их.
Заседание
В суде Игорь сидел с адвокатом — дорогим, судя по костюму. Говорил уверенно, с напором:
— Отец был пожилым человеком. После травмы принимал сильные средства. Ответчица воспользовалась его состоянием, вошла в доверие, манипулировала...
Адвокат Игоря развивал тему: незаконное влияние, корыстные мотивы, нарушение прав наследника первой очереди.
Моя адвокат отвечала спокойно, по документам. Медицинские справки: Николай Сергеевич был в ясном сознании. Показания врачей: никаких нарушений. Показания нотариуса: завещатель понимал смысл своих действий.
Потом выступила Вера Ивановна. Говорила медленно, но твёрдо:
— Наталья Павловна приезжала каждый день. Летом, зимой, в жару, в холод. Николай Сергеевич ждал её. Говорил мне: "Наташа скоро приедет, надо чайник поставить". Радовался, как ребёнок.
А сын... — она посмотрела на Игоря, — сын приезжал редко. Забегал на десять минут, уезжал. Николай Сергеевич после таких визитов всегда грустный был.
Игорь сжал ручку сильнее — костяшки пальцев побелели.
Судья изучала документы. Потом посмотрела на меня:
— У вас есть что добавить?
Я встала, достала письмо.
— Да. Николай Сергеевич оставил письмо. Объяснение своего решения.
Судья взяла письмо, прочитала. Передала Игорю.
Я наблюдала, как он читает — строчка за строчкой. Как бледнеет лицо. Как сжимает лист сильнее.
— Это... — он запнулся. — Это нечестно.
— Почему? — спросила судья.
— Потому что он мой отец! Я же сын!
— Вы были сыном, — судья положила письмо на стол. — Со всеми вытекающими обязанностями. Которые, как следует из материалов, не выполняли.
Суд отказал Игорю. Завещание признали законным. Дача и гараж остались за мной.
Я не злорадствовала. Просто вышла из здания, села на лавочку у входа, посидела минут десять.
На душе было странно — не радостно, не грустно. Пусто.
Игорь вышел следом. Остановился рядом, посмотрел куда-то в сторону.
— Наташ, — сказал он тихо. — Я правда не понимал тогда... что он так одинок.
Я посмотрела на него. Двадцать лет вместе, и я впервые слышала в его голосе не злость — вину.
— Знаю, — сказала я. — Ты многого не понимал. Я, кстати, тоже. Думала, что семья — это когда просто вместе живёшь. А оказалось — когда приезжаешь.
— Отец правда считал меня... плохим сыном?
— Твой отец считал тебя занятым, — ответила я. — Слишком занятым для того, чтобы быть сыном. Вот и нашёл себе дочь.
Игорь кивнул, развернулся, ушёл. Плечи у него ссутулились — впервые за все эти месяцы.
Другая жизнь
Дачу я продала через полгода. Не смогла ездить туда — слишком много воспоминаний.
Николай Сергеевич на веранде с книгой. Его руки, перебирающие семена. Голос: "Наташенька, а давай в этом году помидоры другие попробуем?"
Гараж оставила. Сдаю соседу — он там инструмент хранит, мотоцикл свой старый чинит. Платит вовремя, не торгуется.
На деньги от продажи дачи купила квартиру. Небольшую, однокомнатную, на четвёртом этаже в тихом районе. С балконом, выходящим во двор.
Сделала ремонт — обои выбирала две недели, мебель ещё дольше. Всё своё, всё по своему вкусу.
Марина приезжала смотреть квартиру, ходила по комнатам, качала головой:
— Не верю, что ты это сделала.
— Что именно?
— Начала сначала. В пятьдесят четыре года.
— А когда, если не сейчас? — я открывала окно — впускала в комнату свежий воздух. — В семьдесят?
Мы посмеялись.
Вечером, когда Марина уехала, я сидела у открытого окна. Внизу соседка выгуливала собаку — большую рыжую, похожую на лисицу. Собака тянула поводок к кустам, соседка терпеливо ждала.
Я подумала: может, и мне завести?
Николай Сергеевич всегда хотел собаку. Говорил: "На пенсии обязательно заведу". Не успел.
Игорь звонил один раз — через месяц после суда. Спросил, как дела. Я ответила коротко: нормально. Он помолчал, сказал: "Ну ладно", положил трубку. Больше не звонил.
Иногда я думаю: правильно ли всё вышло? Справедливо ли?
Но потом вспоминаю письмо Николая Сергеевича. Его неровный почерк. Слова: "Ты оказалась человеком".
И понимаю: да, справедливо.
Жизнь расставляет всё по местам. Просто не сразу. Через два года заботы, через семь миллионов рублей, через судебное заседание. Через слова, которые кто-то не сказал вовремя, и через руки, которые кто-то вовремя протянул.
Справедливость — штука медленная. Но верная.
Если вам откликнулась эта история, подписывайтесь — у меня их ещё много.
Про тех, кто думал, что всё схвачено, а оказалось наоборот.