«Сорок процентов», — чеканит свекровь, глядя на меня так, словно я таракан на её белоснежной скатерти. Её сын, мой муж Максим, сидит рядом и беспомощно переводит взгляд с неё на меня. Три года назад мы вложили все наши сбережения, продали мою машину и взяли кредит, чтобы он открыл свою маленькую строительную фирму. Я вела бухгалтерию, ночами сводя дебет с кредитом. И вот теперь, когда дело пошло в гору, его мать решила, что имеет право на долю. Не на помощь, не на подарок, а на сорок процентов прибыли. Официально.
***
«Сорок процентов», — голос Тамары Павловны, моей свекрови, был твёрдым, как застывший цемент. Она сидела напротив за нашим кухонным столом, который сама же когда-то назвала «дешёвкой из Икеи», и смотрела на меня с плохо скрываемым презрением.
— Мам, ну о чём ты говоришь? Какие сорок процентов? — Максим, мой муж, попытался разрядить обстановку, но его голос прозвучал неуверенно.
— Я говорю о справедливости, сынок! — отрезала она, не сводя с меня глаз. — Я тебя родила, вырастила, ночей не спала. Без меня бы тебя не было, а значит, и бизнеса твоего тоже. Так что половина по праву моя. Но я женщина щедрая, прошу всего сорок.
Я молча отпила чай. Руки слегка дрожали. Я знала, что она женщина непростая, но такого не ожидала.
— Тамара Павловна, но это же… так не делается, — осторожно начала я. — Бизнес — это юридическое лицо. Максим — учредитель. Я — веду бухгалтерию. Мы три года работали без выходных.
— А я сына почти сорок лет воспитывала! — она ударила ладонью по столу. Посуда звякнула. — Ты, милочка, тут вообще никто. Пришла на всё готовенькое и сидишь, ногами болтаешь. Ведёт она бухгалтерию! Великое дело. Любую девочку с курсов за три копейки можно нанять.
— Мама, не говори так про Вику! — вспыхнул Максим. — Она делает огромную работу. Мы вместе всё это начинали!
— Вместе? — свекровь ядовито усмехнулась. — Что она вложила? Свою старую развалюху, которую машиной стыдно было назвать? Максим, я твоя мать! Я плохого не посоветую. Оформи на меня долю, и всё будет по-честному. Вика твоя — человек пришлый. Сегодня она есть, а завтра нет. А мать — это навсегда.
Я поставила чашку. Внутри всё кипело.
— Я не согласна ни на какое оформление, — сказала я тихо, но твёрдо. — Это фирма Максима. Все деньги, которые она приносит, — это деньги нашей семьи. Нашей с ним.
Тамара Павловна медленно поднялась. Её лицо превратилось в холодную маску.
— Я так и знала, что эта змея тебя против меня настраивает, — прошипела она, глядя на сына. — Я тебе даю неделю, Максим. Либо я становлюсь полноправным партнёром, либо ты горько пожалеешь. Ты меня знаешь. Я слов на ветер не бросаю.
Она развернулась и, громко хлопнув входной дверью, ушла. Мы с Максимом остались сидеть в оглушительной тишине.
— Вик, ну ты чего… Может, можно было как-то помягче? — наконец выдавил он.
Я посмотрела на него, и сердце ухнуло куда-то вниз. В его глазах я увидела не гнев на мать, а страх. И растерянность.
— Помягче? Максим, она хочет отобрать у нас почти половину нашего дохода! За то, что она тебя родила? Может, мне тоже выставить счёт твоему отцу за то, что он в твоём воспитании участвовал?
— Ну это другое… Это же мама. Ты же знаешь её характер. Она сейчас наговорила сгоряча, остынет…
— Не остынет, — перебила я. — Ты сам слышал. У нас неделя. И она не шутит.
Он встал и начал ходить по кухне.
— И что ты предлагаешь? Воевать с родной матерью? Она же мне жизни не даст.
— А ты предлагаешь отдать ей то, что мы строили потом и кровью, чтобы она дала тебе спокойно жить? Отдать ей наши мечты о новом доме, об отпуске, о будущем для наших детей?
Он молчал, и это молчание было страшнее любого крика. Я поняла, что он колеблется. Он всерьёз рассматривал вариант «просто отдать, чтобы не было скандала». И в этот момент я осознала, что настоящая война только начинается. И вести её мне придётся не только со свекровью, но и с собственным мужем.
***
Неделя прошла в тягостном молчании. Тамара Павловна не звонила. Максим делал вид, что всё рассосалось само собой. Он был подчёркнуто весел, приносил мне цветы, пытался шутить. Но я видела, как он вздрагивает от каждого телефонного звонка и нервно проверяет мессенджеры. Он ждал.
А в понедельник утром раздался звонок. Не от неё. От нашего старого и очень важного клиента, Игоря Петровича.
— Максим, привет. Слушай, тут странное дело, — голос у него был озадаченный. — Мне сейчас твоя мама звонила. Тамара Павловна.
Максим, разговаривавший по громкой связи, побледнел. Я замерла с чашкой кофе в руке.
— Что… что она хотела? — выдавил он.
— Да вот это я и пытаюсь понять. Начала с того, что интересуется, как у нас дела с вашим проектом. А потом вдруг заявила, что она теперь новый партнёр в твоей фирме и что все финансовые вопросы нужно согласовывать с ней. И что, цитирую, «нужно пересмотреть смету в сторону увеличения, а то мой сын слишком дёшево работает, себе в убыток». Максим, что происходит?
Я закрыла глаза. Началось. Она не стала ждать. Она ударила по самому больному — по репутации.
— Игорь Петрович, это… это недоразумение! Какое-то огромное недоразумение! — затараторил Максим. — Моя мама не имеет никакого отношения к фирме. Она просто… пожилой человек, она что-то напутала.
— Ну, не знаю, — в голосе клиента послышался холодок. — Выглядело это не как путаница, а как целенаправленный звонок. Она ещё добавила, что вы якобы используете более дешёвые материалы, чем заявлено в смете, и она, как «контролирующий партнёр», с этим разберётся. Ты понимаешь, чем это пахнет для меня?
— Понимаю! Игорь Петрович, я вам клянусь, это всё неправда! Ложь от первого до последнего слова! Я сейчас же приеду, всё объясню, покажу все накладные!
— Давай, приезжай, — вздохнул клиент. — Но, Максим, ты уж разберись со своими семейными делами. Мне такие «партнёры» в подрядчиках не нужны.
Он повесил трубку. Максим с силой швырнул телефон на диван.
— Я её убью! Просто убью! — закричал он, хватаясь за голову. — Зачем?! Зачем она это делает?!
— Затем, что ты ей позволил, — холодно ответила я, ставя чашку. — Ты всю неделю делал вид, что ничего не произошло. Ты надеялся, что она «остынет». Вот результат. Она показала, как именно будет действовать.
— И что мне делать?! — он посмотрел на меня с отчаянием. — Поехать к ней? Накричать? Она же только этого и ждёт! Устроит скандал на всю лестничную клетку, будет рыдать, что сын — неблагодарная скотина!
— А ты хочешь поехать и попросить её больше так не делать? Максим, она объявила нам войну. А ты пытаешься вести переговоры с тем, кто уже начал стрелять.
Он сел на диван и закрыл лицо руками.
— Вика, я не могу с ней воевать. Это мама. Я не могу просто вычеркнуть её из жизни.
— А кто говорит о том, чтобы вычеркнуть? Речь о том, чтобы поставить её на место! Сказать твёрдое «нет»! Объяснить, что если она сделает ещё один такой звонок, то она больше не увидит ни тебя, ни будущих внуков!
— Ты говоришь страшные вещи, — прошептал он.
— Она делает страшные вещи! — мой голос сорвался на крик. — Она пытается разрушить нашу жизнь! Наш бизнес! Нашу семью! А ты боишься её обидеть! Чего ты ждёшь? Когда она позвонит в налоговую и настучит на нас? Или в банк, где у нас кредит? Она же на всё способна, ты сам сказал!
Он молчал. И в этой тишине я с ужасом поняла, что он всё ещё не на моей стороне. Он был где-то посередине, в парализующем страхе, не в силах сделать выбор. А Тамара Павловна этим пользовалась. И следующий её удар мог стать последним для нашего дела.
***
Максим съездил к Игорю Петровичу. Ему стоило огромных трудов убедить клиента, что всё это — семейные дрязги, не имеющие отношения к качеству работы. Вроде бы убедил. Вернулся домой выжатый как лимон.
Вечером он позвонил матери. Я сидела в другой комнате, но слышала обрывки его фраз. Он не кричал. Он умолял. «Мам, пожалуйста, не надо так…», «Ты же всё рушишь…», «Давай поговорим спокойно…».
Судя по долгому молчанию и его поникшему виду после разговора, «спокойно» не получилось.
— Что она сказала? — спросила я, когда он вошёл на кухню.
— Сказала, что это была только первая ласточка, — глухо ответил он. — И что она будет защищать «свои интересы» всеми доступными способами. Сказала, что я подкаблучник и что ты меня зомбировала.
— И всё? Ты просто это выслушал?
— А что я должен был сделать? Бросить трубку? Она бы перезвонила. Она бы приехала сюда!
— Да! Пусть бы приехала! И ты бы ей здесь, глядя в глаза, сказал, что она не получит ни копейки!
— Я не могу, Вика… — он отвёл взгляд. — Я просто не могу.
Следующие несколько дней были адом. Тамара Павловна перешла к партизанской войне. Она обзвонила всю родню. Тётю из Саратова, двоюродную сестру Максима, даже моей маме умудрилась позвонить.
Всем она пела одну и ту же песню: жадный сынок и его хищница-жена оставили бедную мать без куска хлеба. Забрали всё, что она им дала, и вышвырнули на обочину жизни.
— Вика, доченька, что у вас там происходит? — позвонила моя мама, встревоженная. — Мне звонила Тамара Павловна, плакала в трубку. Говорит, вы её из бизнеса выгнали, который она помогала создавать…
— Мама, она никогда не имела к нему отношения! — я старалась говорить спокойно, но голос дрожал от ярости. — Она потребовала сорок процентов прибыли просто так!
— Ну, дочка, она же мать… Может, надо было как-то договориться? Найти компромисс…
Даже моя мама! Я не могла в это поверить. Я двадцать минут объясняла ей реальное положение дел, и в конце она всё равно вздохнула: «Ссориться с родителями — последнее дело».
Родственники мужа были настроены ещё более радикально. Ему звонили и отчитывали, как мальчишку. «Как ты мог с матерью так поступить?», «Она тебе жизнь посвятила, а ты…», «Эта твоя вертихвостка тебя до добра не доведёт!».
Но апогеем стал её визит к нам в офис. У нас был небольшой кабинет в офисном центре. Она пришла в самый разгар рабочего дня, когда у нас были проектировщик и дизайнер.
Она ворвалась без стука, с трагическим лицом.
— Сынок! Я принесла тебе поесть, ты ведь совсем себя не бережёшь, работаешь на износ на эту… — она выразительно посмотрела в мою сторону.
— Мама, что ты здесь делаешь? — Максим вскочил, красный как рак.
— Как что? Забочусь о своём ребёнке! — она поставила на стол контейнеры с едой. — Вот, домашние котлетки, супчик. А то эта твоя жена тебя голодом морит, наверное. Все деньги на себя тратит.
Наши сотрудники неловко уставились в свои мониторы. Я почувствовала, как кровь приливает к лицу. Это было такое унижение.
— Тамара Павловна, у нас работа, — процедила я.
— А я тебе не мешаю, ты сиди, считай свои циферки, — отмахнулась она и повернулась к Максиму. — Сынок, я тут подумала. Сорок процентов — это может и многовато для начала. Давай так: ты мне просто будешь каждый месяц давать зарплату. Как заместителю директора. Тысяч сто пятьдесят для начала хватит. Оформим всё официально.
Максим молчал, открыв рот. Дизайнер кашлянул. Я поняла, что это точка.
— Вон, — сказала я тихо.
— Что? — не поняла свекровь.
— Вон отсюда. Немедленно.
Она посмотрела на меня, потом на Максима, ожидая, что он меня осадит. Но он молчал, парализованный стыдом.
— Ты меня выгоняешь? Меня?! Мать твоего мужа?! — зашипела она. — Да я…
— Уходите. Иначе я вызову охрану, — мой голос был ледяным.
Она смерила меня ненавидящим взглядом, подхватила свои контейнеры и вылетела из кабинета, громко хлопнув дверью.
Весь оставшийся день Максим не проронил ни слова. А вечером сказал то, чего я боялась больше всего.
— Вика, может, она права? Может, дать ей эти деньги и пусть она успокоится? Ну что нам, жалко? Зато всё будет тихо.
Я смотрела на него и не узнавала. Это был не мой сильный, уверенный в себе муж. Это был испуганный мальчик, готовый на всё, лишь бы мама не ругалась. И я поняла, что проигрываю.
***
После того разговора я перестала с ним говорить о его матери. Я просто работала, стиснув зубы. Я видела, что он переводит ей деньги. Небольшие суммы, тысяч по двадцать, наверное, втайне от меня. Он думал, я не замечу. Я замечала, но молчала. Я была опустошена.
Я чувствовала, как между нами растёт стена. Он избегал моего взгляда, стал задерживаться на работе, уезжал по выходным «на объект», хотя я знала, что никаких работ там не ведётся. Он убегал от проблемы. От меня.
Затишье со стороны Тамары Павловны, купленное этими подачками, длилось недолго. Около трёх недель. А потом она нанесла главный удар.
У нас появился шанс всей нашей жизни. Крупный застройщик «Новый Горизонт» объявил тендер на внутреннюю отделку целого подъезда в новом элитном ЖК. Это был огромный контракт, который мог вывести нашу фирму на совершенно новый уровень. Мы с Максимом не спали ночами, готовя предложение, просчитывая сметы. Нашим контактным лицом там был руководитель проекта, Сергей Борисович, очень серьёзный и педантичный человек.
Мы прошли первый этап отбора. Нас пригласили на финальную встречу. Мы были так воодушевлены, так счастливы. Казалось, вот он, свет в конце тоннеля.
За день до встречи позвонил Сергей Борисович. Голос у него был сухой и официальный.
— Максим Андреевич, добрый день. Вынужден сообщить, что мы приостанавливаем рассмотрение вашей кандидатуры.
Мир рухнул. У Максима затряслись руки.
— Но… почему? Что случилось? Мы же обо всём договорились!
— Сегодня со мной связалась ваша мать, Тамара Павловна, — ледяным тоном произнёс мужчина. — Она представилась финансовым директором вашей компании.
Я схватилась за край стола. Нет. Только не это.
— Она сообщила, что в вашей компании серьёзные проблемы. Что вы скрываете от налоговой часть доходов, что у вас огромные долги перед поставщиками и вы находитесь на грани банкротства. Также она намекнула, что для «успешного» заключения контракта неплохо было бы обсудить с ней лично её «комиссионные». Вы понимаете, что это такое? Это прямой намёк на откат.
Максим молчал. Он просто перестал дышать.
— Наша служба безопасности уже проверила информацию, — продолжил Сергей Борисович. — Поверхностно, конечно. Долгов у вас действительно нет. Но сам факт… Максим Андреевич, мы — серьёзная компания. Нам не нужны подрядчики с такими «финансовыми директорами» и семейными разборками, которые выливаются в попытки коммерческого подкупа. Наше сотрудничество невозможно. Всего доброго.
В трубке раздались короткие гудки.
Максим медленно опустил телефон. Он посмотрел на меня пустыми глазами.
— Всё, — прошептал он. — Это конец. Она разрушила всё.
Я смотрела на него, и во мне не было жалости. Только холодная, звенящая ярость.
— Да, — сказала я. — Она разрушила. А ты ей помог. Своей трусостью. Своим малодушием. Своими подачками ей за моей спиной. Ты думал, ты покупаешь мир? Ты покупал ей патроны, чтобы она стреляла по нам же!
— Вика, прекрати…
— Нет, не прекращу! — закричала я, и слёзы, которые я так долго сдерживала, хлынули из глаз. — Хватит! Я больше так не могу! Я не могу жить в этом кошмаре! Я не могу смотреть, как ты позволяешь своей матери уничтожать нашу жизнь, а сам прячешь голову в песок!
Я подошла к шкафу и достала дорожную сумку.
— Что ты делаешь? — испуганно спросил он.
— Я ухожу, — я швыряла в сумку первые попавшиеся вещи. — Я уезжаю к маме. Я даю тебе время, Максим. Как твоя мать давала тебе. Только у тебя выбор другой. Ты выбираешь не между матерью и мной. Ты выбираешь, кто ты — мужчина, глава своей семьи, или маменькин сынок, который позволяет вытирать о себя и свою жену ноги.
Я застегнула молнию на сумке.
— Когда решишь — позвони. Если вообще решишь. Но знай, если ты выберешь её, если ты сейчас позволишь ей победить — меня в твоей жизни больше не будет. Никогда.
Я прошла мимо него, замершего посреди комнаты, и, не оглядываясь, вышла из квартиры. Дверь за мной захлопнулась с таким же звуком, с каким, казалось, захлопнулась вся наша прошлая жизнь.
***
Я ехала к маме, и слёзы застилали глаза. Я не разбирала дороги. В голове билась одна мысль: «Неужели это конец?». Я любила Максима. Но жить так, как мы жили последние месяцы, было невыносимо. Это было медленное самоубийство.
Мама встретила меня без лишних вопросов. Просто обняла, и я разрыдалась у неё на плече, как маленькая девочка. Я рассказала ей всё, без утайки. Про ультиматум, про звонки клиентам, про сорвавшийся контракт.
— Господи, какой ужас, — прошептала она, гладя меня по голове. — И что же теперь?
— Я не знаю, мама. Я поставила ему ультиматум. Либо он решает эту проблему раз и навсегда, либо мы разводимся.
Я прожила у мамы три дня. Три дня оглушительной тишины. Максим не звонил и не писал. Я уже начала думать, что он сделал свой выбор. Что он просто не может пойти против матери, и это действительно конец. Сердце сжималось от боли и обиды.
На четвёртый день, вечером, он позвонил.
— Вика, — голос у него был хриплый и уставший. — Можешь говорить?
— Да, — ответила я, и сердце забилось чаще.
— Я всё решил, — сказал он твёрдо. Таким голосом я не слышала его уже очень давно. — Я хочу, чтобы ты вернулась. Пожалуйста.
— Что ты решил, Максим?
Он глубоко вздохнул.
— В тот день, когда ты ушла, я просто сидел несколько часов и смотрел в стену. Я прокручивал в голове всё, что произошло. И мне было так стыдно. Стыдно за себя, за свою слабость. Ты была права во всём. Я пытался купить мир, а в итоге чуть не спровоцировал войну, в которой мы бы потеряли всё.
Он замолчал, подбирая слова.
— На следующий день я позвонил Сергею Борисовичу из «Нового Горизонта». Я не просил вернуть нам контракт. Я просто извинился. Я честно рассказал ему, что происходит. Без прикрас. Про требование матери, про её звонки. Сказал, что мне стыдно за то, что наши семейные проблемы коснулись его.
— И что он? — спросила я, затаив дыхание.
— Он долго молчал. А потом сказал: «Ценю вашу честность, Максим Андреевич. У всех в шкафу есть свои скелеты. Дайте мне пару дней подумать». А потом… потом я позвонил ей.
— Маме?
— Да. Я сказал ей, что она разрушила самый важный проект в истории моей фирмы. Что из-за её алчности и эгоизма мы потеряли всё, к чему шли три года.
— Она, наверное, кричала?
— Она начала кричать, что это ты во всём виновата, что это ты меня настроила, — в его голосе прозвучали стальные нотки. — И я её остановил. Я сказал ей: «Мама, хватит. Вика здесь ни при чём. Это ты. Твоя жадность. Твоё желание всё контролировать. Я больше не позволю тебе разрушать мою жизнь. Мою. Семью».
Я молчала, боясь поверить своим ушам.
— Я сказал ей, что с этого дня она не получит от меня ни копейки. Никаких «подарков», никаких «переводов на жизнь». Ничего. Я сказал, что не хочу её видеть и слышать, пока она не позвонит тебе и не извинится перед тобой. И перед Игорем Петровичем. И пока не поймёт, что она натворила.
— И что она?
— Она назвала меня предателем, сказала, что я ей больше не сын, и бросила трубку.
Он помолчал.
— Вика, я люблю тебя. И я чуть не потерял тебя из-за своей трусости. Я больше не допущу этого. Наша семья — это ты и я. И наши будущие дети. И никто, слышишь, никто не имеет права её разрушать. Даже моя мать. Пожалуйста, возвращайся домой. Давай пройдём через это вместе.
Я закрыла глаза, и по щеке скатилась слеза. Но это была слеза облегчения.
— Я приеду, — прошептала я. — Я уже еду.
Я вернулась в нашу квартиру. Он встретил меня на пороге, обнял так крепко, что я едва могла дышать, и просто сказал: «Прости меня». И я поняла, что мой муж вернулся. Настоящий мужчина, которого я полюбила. Война ещё не была окончена, но теперь я знала, что мы в ней — союзники.
***
На следующий день после моего возвращения раздался звонок от Сергея Борисовича. Максим включил громкую связь, и мы оба затаили дыхание.
— Максим Андреевич, я всё обдумал, — сказал он. — Ваша честность подкупает. А ещё больше подкупает то, что вы, кажется, решаете свою проблему, а не заметаете её под ковёр. Мы готовы дать вам шанс.
Мы с Максимом переглянулись. Неужели?
— Но у меня одно условие, — продолжил он. — Я хочу получить от вас официальное письмо, где вы гарантируете, что ни Тамара Павловна, ни любые другие ваши родственники никогда не будут вмешиваться в дела компании и контактировать с нашими представителями. Это будет приложением к договору. В случае нарушения — немедленное расторжение и огромные штрафы.
— Я согласен! — выпалил Максим. — Конечно! Спасибо вам! Огромное спасибо!
Когда он повесил трубку, мы просто обнялись. Это была победа. Огромная, выстраданная победа.
Но оставался ещё один бой. Последний и самый главный.
— Нам нужно съездить к ней, — сказал я твёрдо. — Вместе.
— Зачем? Я же всё сказал по телефону.
— Нет. Ты должен сказать ей это в лицо. Глядя в глаза. И я должна быть рядом. Чтобы она видела, что мы — одно целое. Чтобы у неё не осталось никаких иллюзий, что она сможет снова вбить между нами клин.
Он поморщился, но согласился.
Вечером мы стояли у её двери. Максим нажал на звонок. Дверь открыла она. Увидев нас на пороге, она сперва растерялась, а потом её лицо окаменело.
— Что вам нужно? — процедила она, глядя только на Максима.
— Мама, нам нужно поговорить, — сказал он спокойно.
— Мне с тобой не о чем говорить, предатель. А с ней, — она метнула в меня полный ненависти взгляд, — тем более.
— Тогда мы скажем, а ты послушаешь, — Максим шагнул вперёд, и мы вошли в квартиру.
Мы прошли на кухню. Тамара Павловна осталась стоять в коридоре, прислонившись к стене.
— Мама, я пришёл сказать это в последний раз, — начал Максим. Его голос не дрожал. — Ты перешла все границы. Ты чуть не уничтожила мой бизнес. Ты чуть не разрушила мою семью.
— Я?! — взвизгнула она. — Да это всё она! Эта гадюка! Она тебя околдовала! Отняла сына у матери!
— Хватит! — отрезал Максим. — Вика ни в чём не виновата. Она — моя жена. Она работала ради нашего общего будущего, пока ты думала, как отобрать у нас кусок пожирнее.
— Я твоя мать! Я имею право!
— Ты не имеешь права разрушать мою жизнь! — повысил голос Максим. — С этого дня всё меняется. Ты больше не лезешь в мои дела. Никогда. Ты не звонишь моим клиентам, моим партнёрам, моим друзьям. Ты не распускаешь про мою жену сплетни.
Он сделал паузу.
— Ты не получишь от нас ни копейки. Никакой финансовой помощи не будет. У тебя есть пенсия, у тебя есть своя квартира. Этого достаточно.
— Да как ты смеешь?! — закричала она, и по её щекам потекли слёзы. — Ты хочешь оставить родную мать умирать в нищете?!
— Перестань устраивать театр! — вмешалась я. Я больше не могла молчать. — Вы прекрасно знаете, что не умираете в нищете. Вы просто хотели жить за наш счёт, ничего не делая! Вы хотели власти!
— Ах ты, дрянь! — она шагнула ко мне, замахнувшись.
Максим мгновенно встал между нами.
— Ещё одно слово в её адрес, и ты больше меня никогда не увидишь, — прорычал он. — Я серьёзно.
Она отшатнулась, глядя на него с ужасом и ненавистью. Она поняла, что проиграла. Стена, которую она пыталась пробить, внезапно стала монолитной.
— Убирайтесь, — прошипела она, отворачиваясь к окну. — Убирайтесь оба. Нет у меня больше сына.
— Это твой выбор, мама, — тихо сказал Максим.
Мы развернулись и пошли к выходу. Уже у самой двери он остановился.
— И ещё одно. Если ты не прекратишь, если до меня дойдёт хоть один слух, хоть одна жалоба от кого-либо — я подам в суд. За клевету и умышленный вред деловой репутации. И все твои родственники, которым ты плакалась в жилетку, будут вызваны в качестве свидетелей. Подумай об этом.
Он открыл дверь, и мы вышли. На лестничной клетке он глубоко вздохнул, как будто вынырнул из-под воды. Он взял мою руку и крепко сжал. Мы шли к машине молча. Слова были не нужны. Мы победили. Но эта победа оставила на сердце глубокие шрамы.
***
Прошло полгода. Контракт с «Новым Горизонтом» мы выполняли идеально. Сергей Борисович несколько раз лично приезжал на объект и оставался доволен. Дела фирмы пошли в гору. Мы смогли закрыть старый кредит, наняли ещё двух человек в бригаду. Максим как будто расправил плечи, стал увереннее, спокойнее. Он снова стал тем мужчиной, за которого я выходила замуж.
Стена между нами рухнула. Мы стали ближе, чем когда-либо. Та страшная ситуация, как ни странно, закалила наши отношения. Мы научились доверять друг другу на сто процентов и поняли, что «семья» — это не кровные узы, а те люди, которые стоят за тебя горой, что бы ни случилось.
Тамара Павловна замолчала. Совсем. Она не звонила, не писала. Родственники тоже притихли. Видимо, угроза суда подействовала. Иногда Максим задумчиво смотрел в окно, и я знала, о ком он думает.
— Тебе тяжело? — спросила я однажды вечером, когда мы сидели на балконе нашей новой, но гораздо более просторной квартиры.
— Иногда, — честно признался он. — Она всё-таки мать. Я иногда думаю, как она там одна. Но потом я вспоминаю её глаза, полные ненависти. Вспоминаю, как она была готова уничтожить нас ради денег. И… отпускает.
— Ты правильно поступил, — я положила голову ему на плечо.
— Я знаю. Я выбрал нас. И я ни о чём не жалею.
Однажды, на дне рождения Максима, раздался звонок с незнакомого номера. Он ответил.
— Да… Да, это я… Что? — лицо его изменилось. — Я понял. Спасибо, что сообщили.
Он повесил трубку и посмотрел на меня.
— Это тётя Валя, её соседка. Сказала, что мама в больнице. Сердечный приступ. Несильный, но всё же. Лежит в кардиологии.
Я молча смотрела на него, ожидая, что он скажет. Внутри всё похолодело. Неужели новый виток манипуляций?
— Она просила передать, что мама очень жалеет обо всём и хочет меня видеть, — добавил он, не глядя на меня.
Он долго молчал, глядя куда-то вдаль. Потом повернулся ко мне, взял мою руку.
— Я не поеду, — сказал он твёрдо.
— Почему? — тихо спросила я.
— Потому что я не верю ей. Даже если это правда, даже если она действительно жалеет — это ничего не меняет. Рана слишком глубокая. Может быть, когда-нибудь, через много лет, я смогу её простить. Но не сейчас. Сейчас моя семья здесь. С тобой.
Он притянул меня к себе и поцеловал. И я поняла, что он окончательно сделал свой выбор. Он выбрал наше будущее, а не прошлое, которое пыталось его отравить. Мы закрыли эту дверь. Возможно, не навсегда, но на очень долгое время. И впервые за много месяцев я почувствовала, что мы наконец-то можем дышать свободно.
Как вы думаете, правильно ли поступил Максим, отказавшись ехать к матери в больницу? Или всё же стоило дать ей шанс?
«Если вам понравилось — подпишитесь. Впереди ещё больше неожиданных историй.»