Свет в кухне уже тускнел, октябрьская серость медленно заползала в окна, и от этого новый дом казался каким-то чужим, как будто он был не их, а чей-то — временно взятый напрокат.
Алина стояла у плиты, помешивая суп, и думала только об одном: зачем она согласилась на все это.
На стройку, на ипотеку, на переезд в пригород, на то, чтобы жить в доме, где каждый угол напоминал ей не о счастье, а о долгах.
— Всё равно ведь не купили бы в городе, — говорил тогда Роман, — ты же сама видела цены.
И она видела.
Но не это ее грызло.
Главное, что для строительства этого дома Роман продал квартиру своей матери. Наследственную, доставшуюся после отца. Мать — Галина Сергеевна — тогда долго молчала, потом просто сказала:
— Делайте как знаете. Только не думайте, что потом не пожалеете.
Алина тогда приняла это за очередную колкость. У Галины Сергеевны их отношения с самого начала были как на минном поле: вежливые улыбки, натянутые разговоры, постоянное ощущение, что тебя оценивают.
С тех пор прошло полгода.
Дом достроен.
И вроде бы всё должно быть хорошо.
Но сегодня, когда она получила сообщение от свекрови — короткое, без приветствия, просто:
«С завтрашнего дня приеду. Нужно пожить у вас неделю, пока решу вопрос с квартирой»,
— Алина ощутила, как внутри всё сжалось.
Она перечитала сообщение трижды.
Неделя.
С Галиной Сергеевной неделя могла легко превратиться в месяц, потом в два.
Алина знала этот тон: без просьбы, без обсуждения, просто констатация факта.
«Приеду».
Не «можно ли», не «не будет ли неудобно», а просто — приеду.
Она не успела ответить, когда за спиной послышался голос мужа:
— Что-то случилось?
Алина повернулась. Роман стоял в дверях, в рубашке навыпуск, усталый после работы, но довольный: успел, как всегда, к ужину.
— Мама пишет. Завтра приезжает.
— Отлично! — обрадовался он. — Пусть посмотрит, как мы тут обустроились. Всё-таки её квартира нам помогла.
— Ром, — тихо сказала Алина, — она не «посмотреть» приезжает. Она жить собирается.
— Как жить?
— «Пожить неделю».
— Ну, неделю — это не страшно.
— Ты хоть понимаешь, что это значит?
— Да не нагнетай ты. Мама устала, ей сложно в её возрасте снимать. Посидит немного, отдохнёт.
Алина хотела возразить, но промолчала. Всё равно бесполезно.
Роман в вопросах матери был слеп. Он не видел, как Галина Сергеевна скользит по ней оценивающим взглядом, как может в одной фразе похвалить и унизить.
Когда она впервые к ним приезжала, через неделю Алина перестала чувствовать себя хозяйкой: свекровь переставляла посуду в шкафах, меняла полотенца местами, объясняла, что «так удобнее».
Теперь всё это повторится, только в их новом доме.
Утром следующего дня Алина встретила её на пороге.
Галина Сергеевна, стройная, ухоженная, с чемоданом на колесиках и сумкой в руке, вошла, как будто всегда тут жила.
— Ну, наконец-то добралась, — сказала она, осматриваясь. — Просторно. Светло. Только запах краски ещё стоит.
Алина сдержала вздох:
— Мы недавно отделку закончили.
— Знаю. Всё красиво, но... — она провела пальцем по подоконнику, — пыль. Сразу видно — без хозяйской руки.
Роман спустился с лестницы, сияя:
— Мама! Ну наконец-то!
Он обнял её, и в его голосе было столько искренней радости, что Алине стало не по себе.
— Я на недельку, — сказала Галина Сергеевна, — пока жильё подыщу. У нас хозяйка квартиры с ума сошла: цену подняла, а ремонт обещанный не делает. Вот думаю, может, продать её совсем, а себе что-то купить поменьше.
— Правильно, — поддержал Роман. — У нас поживи спокойно. У нас места хватит, правда, Алиночка?
— Конечно, — ответила она ровно, хотя внутри всё клокотало.
Первые два дня прошли спокойно.
Галина Сергеевна вставала раньше всех, варила кофе, жарила яичницу, включала новости на всю громкость. Вечером смотрела сериалы, сидя в кресле, которое Алина купила для себя.
Алина старалась не обращать внимания. Но к третьему дню началось.
— Алин, а зачем вы спальню на первом этаже сделали? Там же сырость будет.
— Не будет, там утеплитель хороший.
— Всё равно неправильно. Надо наверху. А то ноги тянуть будет.
Или так:
— Алин, я вчера стиралку включала — она что-то гремит. Ты фильтр чистила?
— Мы сами стираем, спасибо.
— Так я же помочь хотела.
Алина сдерживалась.
Она даже старалась думать, что это забота. Но вечером, когда Галина Сергеевна сказала Роману, что «Алина, конечно, старается, но хозяйство — это не её стихия», терпение начало трещать.
— Мам, ну не говори так, — мягко заметил Роман. — У Алины и работа, и дом, она старается.
— Да я просто сказала. Не обижайся, Алин. Просто вижу, что тебе тяжело. А женщине в доме должно быть легко, понимаешь?
Алина промолчала, хотя внутри всё кипело.
«Женщине должно быть легко» — сказала та, кто разрушает её покой с первой минуты.
В пятницу вечером они с Романом сидели на кухне.
— Ром, — начала она осторожно, — ты говорил, мама на неделю.
— Ну да.
— А она сегодня спросила, где можно купить занавески в её комнату.
— Может, просто хочет уютнее сделать?
— Ром, занавески — это не на неделю.
Он посмотрел на неё виновато, потер лоб.
— Ну подожди. Может, просто тянет время, пока квартиру не найдёт.
Алина хотела поверить. Хотела. Но уже понимала, что это не «неделя». Это надолго.
Потому что за ужином Галина Сергеевна мимоходом сказала:
— Ромочка, я тут подумала: а если я комнату себе внизу оставлю, а вы наверху обустроитесь? Так удобнее.
— Мама, мы спальню внизу специально делали, чтоб не бегать по лестнице.
— Ну вот, а мне как раз тяжело наверх подниматься.
Алина почувствовала, как стул под ней будто дрогнул.
— Мама, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, — вы же временно.
— Конечно, конечно. — Галина Сергеевна улыбнулась. — Просто думаю наперёд.
На следующий день всё встало на свои места.
Алина зашла в спальню и застыла: на их комоде стояли вещи свекрови — кремы, расчёска, коробочка с таблетками. На кровати — её халат.
Она села на край постели, чувствуя, как изнутри поднимается холод.
Роман вернулся с магазина, увидел её взгляд.
— Что случилось?
— Посмотри.
Он вошёл, посмотрел на вещи и нахмурился.
— Мама, — позвал он.
— Что?
— Почему ты вещи в нашу комнату поставила?
— А что такого? — удивилась она. — У вас наверху уютно, но лестница тяжёлая. Я пока тут поживу, ладно? А вы наверху, у вас там простор.
Роман растерялся.
— Мам, но это наша спальня.
— Я ж не навсегда! Пока не решу вопрос с квартирой. Я же не чужая, сынок.
Алина не выдержала:
— Вы чужая — в смысле, вы гость. А гости не занимают чужие спальни.
Тишина.
Галина Сергеевна посмотрела на неё, прищурилась:
— Какая у тебя манера говорить, Алин. Всё время как будто защищаешься. Неуверенно это.
Роман встал между ними.
— Мам, давай не будем. Просто подожди немного, я помогу тебе с квартирой.
— Хорошо, — холодно ответила она. — Я подожду.
Но Алина уже знала: этот разговор ничего не изменит.
Свекровь останется. Она будет жить здесь столько, сколько захочет. И Роман ничего не сделает — будет уговаривать, просить, оттягивать.
Прошла неделя, как Галина Сергеевна обосновалась в их доме, и Алина начала ловить себя на том, что считает дни.
Каждое утро — одно и то же: запах жареных яиц, телевизор на всю громкость, бесконечные комментарии про «порядок» и «женские обязанности».
Дом, построенный ради покоя, превратился в арену невидимой войны.
Но в ту субботу все стало еще сложнее.
Роман сообщил за завтраком, будто между делом:
— Лена с Вадимом заедут на пару дней.
— Какая Лена? — спросила Алина, хотя ответ уже знала.
— Моя сестра. Она же недавно работу сменила, им пока негде жить, ремонт в квартире затянулся. Мама сама предложила им пока у нас остановиться.
Алина поставила чашку.
— Мама предложила?
— Ну да. Сказала, что мы же семья, место есть.
— Ром, у нас мама живет в нашей спальне, ты вообще понимаешь, что ты говоришь?
— Всего на пару дней, Алин. Не кипятись.
Она не ответила.
Просто встала из-за стола и вышла из кухни.
Сил не было спорить — в этом доме теперь каждый разговор заканчивался одинаково: «не кипятись», «мама же старается», «всё временно».
Но временно почему-то всегда превращалось в навсегда.
Лена приехала в тот же день ближе к вечеру.
Младшая сестра Романа — блондинка с ярким маникюром, громким смехом и вечной уверенностью, что ей все должны.
С ней был Вадим — мужчина лет тридцати пяти, крепкий, бородатый, с телефоном в руке и отсутствующим взглядом.
Вошли как к себе домой.
— Ну ничего себе! — воскликнула Лена, оглядываясь. — Это что, вы сами строили?
— Сами, — коротко ответила Алина.
— Круто. А где наша комната?
Алина посмотрела на Романа.
Тот замялся:
— Я думал, вы у мамы наверху разместитесь, у неё как раз вторая кровать.
— У мамы? — Лена усмехнулась. — Да ты что, Ром. Мы с Вадимом молодая семья, нам надо отдельную комнату.
Галина Сергеевна вмешалась мгновенно:
— Пусть в гостевой. Я туда перееду потом, ничего страшного.
— Мам, да зачем тебе опять переезжать? — начал Роман.
— Не спорь, — резко ответила она. — Лена — твоя сестра, должна чувствовать себя как дома.
Алина не выдержала:
— А мне интересно, кто из нас вообще хозяйка этого дома?
— Что ты имеешь в виду? — прищурилась свекровь.
— То, что все решения здесь почему-то принимаются без меня.
Повисла тишина.
Лена сделала вид, что не поняла, и пошла разуваться.
— Ладно, не будем ругаться, — сказала она примирительно. — Мы с Вадимом тихие, не помешаем.
И добавила, проходя мимо Алины:
— Алин, у тебя очень уютно. Только шторы, честно говоря, тяжеловатые. Надо бы посветлее.
К вечеру в доме стало тесно.
Лена болтала без умолку, Вадим сидел за ноутбуком, Галина Сергеевна ворчала, что «столовая зона неудачно расположена», а Роман бегал между всеми, стараясь сгладить углы.
Алина чувствовала себя лишней в собственном доме.
Ночью она долго не могла уснуть.
Из-за стены слышала, как Лена с Вадимом тихо переговариваются, потом смех, потом — шорох.
А утром Лена уже вовсю хозяйничала на кухне.
— Алин, я тут сахар пересыпала, а то у тебя банка неудобная.
— Это моя банка.
— Ну я же просто... чтоб аккуратнее.
Роман в это время пил кофе и делал вид, что ничего не замечает.
На третий день Лена спросила:
— Алин, слушай, я тут подумала... Мама рассказывала, что дом вы на деньги от её квартиры строили?
— Частично, — осторожно ответила Алина.
— Ага. Значит, получается, и наша доля тут есть.
Алина подняла взгляд.
— Какая доля?
— Ну как какая? — Лена рассмеялась. — Мамины деньги — это общее наследство. Если она продала квартиру, которая могла бы нам с Ромкой достаться, значит, часть этого дома — как бы и моя.
Алина почувствовала, как по спине пробежал холод.
— Лена, дом оформлен на нас с Ромой.
— Да я понимаю, что юридически, — протянула Лена. — Но по-человечески-то — другое дело. Мама ведь не чужая.
В этот момент на кухню вошла Галина Сергеевна, услышав последние слова:
— А что вы тут обсуждаете?
— Да вот, — весело ответила Лена, — я говорю Алине, что дом-то наш общий, раз с маминой квартиры деньги пошли.
Галина Сергеевна кивнула, как будто это само собой разумеется.
— Ну да. Я ведь не просто подарила, я вложила. Сын должен понимать, что это семейное имущество.
Алина оторопела.
— Подождите. Мы продавали квартиру с вашего согласия, вы сами подписали документы.
— Подписала, конечно. Но согласие — не значит, что я отказываюсь от своей доли. Просто тогда надо было помочь вам.
— То есть... — Алина с трудом сдерживала дрожь, — вы считаете, что этот дом частично ваш?
— А как же иначе? — спокойно ответила свекровь. — Это ведь наш общий труд.
Роман вошел, услышав последние фразы:
— Мам, ну хватит. Дом наш с Алиной, мы всё оформили.
— Ромочка, не говори так, — обиделась она. — Я не претендую, просто напоминаю.
Алина знала — когда Галина Сергеевна говорила «просто напоминаю», это означало одно: она уже решила, что будет считать этот дом своим.
Вечером Роман попытался поговорить.
— Алин, не злись. Мама просто говорит. У неё характер.
— Ром, она не просто говорит. Она говорит так, будто действительно собирается что-то требовать.
— Никто ничего не требует.
— Пока. Но теперь она с Леной — одна команда. Ты же видел, как они переглядываются?
— Переглядываются... Господи, Алин, ты всё воспринимаешь как угрозу.
Она встала, подошла к окну.
На улице темнело, лужи блестели под фонарями, мокрые сосны чернели вдоль забора.
— Я просто чувствую, что теряю дом. — тихо сказала она. — Каждый день всё больше.
Роман ничего не ответил. Только стоял позади, молчал.
Через несколько дней ситуация дошла до абсурда.
Лена принесла какую-то старую шкатулку — «мамину, с драгоценностями».
— Надо куда-то убрать, — сказала она. — Тут украшения бабушки, серьги с бриллиантами, кольца. Мама боится потерять.
— Убирай, — ответила Алина, не глядя.
— Только, — добавила Лена, — лучше в сейф. У вас же есть сейф?
— Нет.
— А зря. Такие вещи без сейфа нельзя держать.
Позже, когда Алина вернулась домой после работы, шкатулки нигде не было.
Она спросила Лену — та пожала плечами:
— Мамка убрала куда-то. Спрятала, чтобы никто не нашёл.
— А где именно?
— Не знаю, спроси её.
Галина Сергеевна, услышав вопрос, нахмурилась:
— Я положила в надёжное место. Не твоё дело где.
— Как это — не моё? Это мой дом!
— Вот именно, — холодно ответила она. — Твой дом, а мои вещи.
В ту ночь Алина почти не спала.
Всё в ней кипело — от бессилия, злости, страха.
Она понимала: если сейчас не поставит границы, потом будет поздно.
Но как?
Роман всё ещё верил, что «всё утрясётся само собой».
А ничего не утрясалось — наоборот, становилось хуже.
На следующий день, когда она вернулась с работы, в прихожей стояли новые сумки.
— Ещё кто-то приехал? — спросила она у Лены.
— Это Вадим вещи привёз. Они у нас в машине лежали, решили всё занести, а то дождь.
— А зачем заносить, если вы завтра уезжаете?
Лена приподняла брови.
— А кто сказал, что завтра? Мы же не договаривались.
Алина сжала руки.
— Лена, ты говорила — на пару дней.
— Так я и говорила. Но теперь вот мама говорит, что пока с квартирой непонятно, лучше всем вместе.
— Всем вместе?
— Да чего ты сразу вздыбилась? — Лена сделала шаг ближе. — Слушай, Алин, давай честно. Мама продала квартиру, чтобы вам помочь. А теперь ей снимать дорого. Мы — её дети, и если она хочет жить здесь, ты не имеешь права против.
Алина отступила на шаг.
— Ты это серьёзно?
— Абсолютно. Дом — общий. И если мама решит здесь остаться, никто её не выгонит.
В этот момент на лестнице появился Роман.
— Что происходит?
— Да ничего, — Лена улыбнулась. — Просто разговариваем.
И добавила, глядя прямо на Алину:
— Мы же семья.
Позже, ночью, Алина нашла в ящике комода ту самую шкатулку.
Она была открыта. Украшения — на месте. Но на внутренней крышке она заметила крошечный конверт.
Внутри — бумажка, свёрнутая пополам.
Копия завещания.
Алина читала, не веря глазам:
«Завещаю принадлежащие мне денежные средства, вырученные от продажи квартиры, моим детям — Роману и Елене — в равных долях».
Она села на кровать.
Вот оно.
Вот откуда уверенность, с которой свекровь и Лена говорили о «доле».
Они знали, что юридически деньги не были просто подарком — это наследство, которое фактически осталось незакрытым.
И теперь они оба — мать и дочь — собирались доказать, что имеют право на часть этого дома.
Алина положила бумагу обратно.
Но внутри уже всё перевернулось.
Она понимала: это не просто конфликт характеров.
Это — война за собственность.
И если Роман не встанет на её сторону, она останется одна против троих.
Она выключила свет и долго сидела в темноте, слушая, как за стеной тихо разговаривают свекровь и Лена.
Слышала слова: «по закону можем потребовать», «надо только документы найти», «пусть потом не жалуется».
В груди сжалось.
Алина впервые почувствовала настоящий страх — не за себя, а за то, что они способны отобрать у неё всё, вплоть до самого дома.
Когда Роман вернулся поздно вечером, она показала ему копию завещания.
— Это что? — нахмурился он.
— Ты сам скажи.
Он прочитал, помолчал.
— Да это ерунда. Завещание старое, ещё до продажи.
— Но мама считает, что деньги, вырученные с квартиры, всё ещё принадлежат вам обоим.
— Ну... может, она просто не до конца понимает.
— Ром, не будь наивным. Они обе всё прекрасно понимают.
Роман сел, потер виски.
— Я разберусь.
— Разберись. Потому что если ты не поставишь точку, они её поставят сами. И не в нашу пользу.
Он кивнул, но Алина видела — он боится.
Боится матери. Боится конфликта. Боится сделать выбор.
Прошла неделя.
Алина перестала считать дни. Каждое утро начиналось одинаково: чужие голоса на кухне, запах кофе и дешёвых духов, шум телевизора, который включали ещё до рассвета.
Дом жил своей жизнью, и в этой жизни не было места для неё.
Галина Сергеевна с Лёной словно сговорились. Они обсуждали всё — от меню на ужин до того, куда поставить новую микроволновку, которую «надо взять, потому что старая уже не тянет».
Роман всё больше замыкался, подолгу задерживался на работе.
Алина чувствовала — что-то назревает.
Но не знала, что именно.
В тот понедельник она вернулась домой раньше обычного.
В прихожей стояли две коробки.
— Это что? — спросила у Лены.
— Мы с мамой вещи собираем.
— Какие вещи?
— Мамины документы, фотографии. И кое-что ценное.
— Почему без меня?
— А тебе-то зачем? Это же не твоё.
Алина молча прошла мимо, но сердце билось так, будто она бежала.
В спальне свекрови шкатулки уже не было.
На её месте — пустое пятно от пыли.
Позже, за ужином, Роман сказал:
— Мама хочет съездить в город, нотариуса навестить.
Алина подняла глаза.
— Зачем?
— Да просто... какие-то бумаги уточнить.
— Это про дом?
— Ну, может быть, частично.
Она посмотрела на него — долго, молча.
— Ром, если ты позволишь им это провернуть, ты потеряешь всё.
— Алин, хватит. — Он поднялся. — Я не могу жить в постоянной ссоре. Они мои родные.
— А я кто?
Он не ответил. Только пожал плечами и вышел.
Ночью она услышала шаги.
Кто-то спускался по лестнице.
Тихо, но уверенно.
Она вышла из комнаты и застыла в темноте.
Внизу — Лена с фонариком телефона.
Что-то искала в шкафу у входа.
— Что ты делаешь? — спросила Алина.
Лена вздрогнула.
— Господи, ты меня напугала. Да я просто... паспорт не могу найти.
— В шкафу у входа?
— Ну да. Мама, может, сюда положила.
Алина подошла ближе.
— Паспорт — в сумке у мамы. Я сегодня его видела.
Лена усмехнулась:
— Ты, я смотрю, за всем следишь.
На следующий день всё взорвалось.
Когда Алина вернулась с работы, у калитки стояла полиция.
У ворот — Галина Сергеевна, в платке, бледная, но сдержанная.
Рядом — Роман и Лена.
— Что случилось? — спросила Алина, подойдя.
— Украшения пропали, — холодно ответила свекровь. — Мои. Из шкатулки.
Алина не поверила своим ушам.
— Какие украшения? Вы же сами их убрали!
— Да, убрала. А теперь их нет.
— И вы думаете, что я...
— Я ничего не думаю, — отрезала та. — Пусть полиция разбирается.
Один из полицейских подошёл:
— Мы по заявлению Галиной Сергеевны. Надо осмотреть помещение.
Алина окаменела.
Она не могла говорить. Только смотрела на мужа.
— Ром...
— Просто формальность, — пробормотал он, отводя взгляд. — Пусть проверят.
Обыск длился почти час.
Ничего не нашли.
Полицейские вежливо попрощались и уехали, оставив после себя тишину и запах мокрой обуви.
Алина стояла посреди гостиной.
— Ты позволил им это сделать, — сказала она. — Ты позволил им унизить меня в моём доме.
— Алин, я не мог иначе.
— Мог. Просто не захотел.
Она пошла наверх, схватила куртку и вышла.
На улице моросил дождь. Воздух был густой, пахнул гнилыми листьями.
Она шла вдоль дороги и думала только об одном: надо уехать.
Просто собрать вещи и уехать.
Но куда?
Дом — единственное, что у неё было.
И теперь даже он — не её.
Вернувшись поздно вечером, она увидела в гостиной свет.
Лена и Вадим сидели за столом. Перед ними лежали какие-то бумаги.
Алина вошла тихо.
— Что это?
Лена подняла глаза.
— Документы по дому. Мама просила разобраться.
— Почему они у тебя?
— Потому что ты всё равно против.
Алина подошла ближе, взяла один лист — копия договора купли-продажи квартиры Галины Сергеевны.
На полях — заметки ручкой: «проверить сумму», «уточнить долю», «нотариус 22 октября».
— Значит, вы всё-таки идёте к нотариусу?
— Да, — спокойно ответила Лена. — Мама хочет оформить свою долю официально.
— Какую долю?! Дом на нас с Ромой!
— Это мы ещё посмотрим.
Алина сжала бумагу, потом резко бросила её на стол.
— Вы с ума сошли.
— Нет, — ответила Лена. — Мы просто устали быть гостями в доме, который частично наш.
На следующий день Роман вернулся с работы раньше.
Он выглядел измученным.
— Я говорил с мамой, — сказал он. — Она не отступит.
— А ты?
Он молчал.
— Ром, ты со мной или с ними?
Он опустил глаза.
— Я не могу выбирать.
— Можешь. Просто не хочешь.
Он сел на диван, потер лицо руками.
— Ты не понимаешь, она одна, ей тяжело.
— А мне, значит, легко? После всего, что она сделала?
— Она не враг.
— Она — враг. Только ты этого не видишь.
Алина повернулась к нему спиной.
В груди всё кипело.
Она вдруг поняла: любви больше нет.
Осталась только усталость. И страх.
Через три дня Лена с матерью действительно поехали к нотариусу.
Алина знала — это будет решающий день.
Она взяла выходной и осталась дома.
Около полудня пришла соседка, Тамара, старушка из соседнего участка.
— Алин, — сказала она, — я тут видела, к вам вчера мужчина приезжал.
— Какой мужчина?
— Ну, вроде как из агентства, табличка на машине «Оценка недвижимости».
Алина побледнела.
— Когда?
— Вечером, когда вас не было. Лена с ним разговаривала, потом что-то показывала.
Всё стало ясно.
Они готовили почву.
Хотели доказать, что часть дома принадлежит Галине Сергеевне, чтобы потом оформить — а значит, продать, разделить.
Алина подошла к письменному столу, достала документы, аккуратно сложила в папку.
Оригиналы — только у неё.
Без них нотариус ничего не сможет сделать.
Когда вечером они вернулись, Лена была злая.
— Где бумаги? — сразу спросила.
— Какие?
— Не притворяйся.
— Всё, что касается дома, хранится у меня.
— Отдай.
— Нет.
Лена шагнула вперёд.
— Это не по твоему решению.
Алина выдержала паузу и тихо ответила:
— Это мой дом. И пока я здесь, без меня никто ничего не получит.
Лена смотрела долго, потом резко развернулась и ушла наверх.
Ночью Алина снова не спала.
В два часа услышала — дверь на чердак открылась.
Тихий скрип, потом шаги.
Она встала, пошла следом.
Наверху — Роман.
Стоял у старого комода, в руках держал тот самый конверт.
— Что ты делаешь?
Он вздрогнул.
— Алин... Я...
— Ты тоже теперь против меня?
— Я просто хотел разобраться. Мама сказала, что...
— Хватит. — Она подошла ближе. — Хватит слушать всех, кроме меня.
Он опустил голову.
— Я устал от всего этого. От вас всех.
Алина смотрела на него — и понимала: всё кончено.
Он уже сделал свой выбор.
Не словами, а бездействием.
Через неделю Лена и Вадим уехали.
Свекровь осталась.
Сказала, что «надо подумать, как дальше быть».
Алина не возражала.
Она уже ничего не чувствовала.
Роман молчал, ходил как тень.
Однажды он собрал сумку.
— Куда ты? — спросила она.
— К маме в город.
— Её дом продан.
— Снимем. Пока. Надо отдохнуть.
И ушёл.
Дом опустел.
Тишина, наконец-то.
Но не стало легче.
Алина ходила по комнатам, где ещё недавно звучали чужие голоса, и чувствовала, будто стены стали холоднее.
Всё, что она строила, превратилось в поле битвы.
Через месяц пришло письмо.
Из суда.
Иск о признании части дома собственностью Галины Сергеевны.
Алина села за стол и долго смотрела на бумаги.
Было холодно. На улице падал мокрый снег.
Она открыла ноутбук, нашла номер адвоката, которого рекомендовала подруга.
— Да, — сказала она в трубку. — Мне нужна помощь. Очень серьёзная.
И впервые за всё это время почувствовала не страх, а решимость.
Суд длился почти полгода.
Галина Сергеевна и Лена уверяли, что деньги, вложенные в строительство, — часть наследства, а значит, дом нужно делить.
Алина доказывала обратное: что это был дар, добровольный, без условий.
Судья слушал, взвешивал, откладывал заседания.
Роман ни разу не пришёл.
Весной вышло решение: в иске отказать.
Дом остался за Алиной.
Полностью.
Когда она вернулась домой после суда, было тихо.
На веранде висели старые шторы, которые когда-то Лена хотела заменить.
На стене — трещина, появившаяся зимой.
Она провела по ней пальцем и почему-то улыбнулась.
Потом сняла шкатулку, открыла.
Украшения лежали на месте.
Они нашлись ещё тогда — у Лены в чемодане. Но Алина никому об этом не сказала.
Просто спрятала.
Пусть каждый получит своё.
Она заварила чай, села у окна.
Во дворе таял снег, из земли пробивались первые ростки.
Дом снова стал её.
Пустой, но настоящий.
Без чужих голосов, без страха, без обмана.
Она смотрела на серое небо и думала:
«Ничего, я всё начну заново. Только теперь — одна».
.