Они называли это «Сомниум». Клиника коррекции сна, где лечили кошмары. Мне обещали покой. Вместо этого я получил ключ от чужого сознания.
Процедура была проста: ты засыпаешь в барокамере, а нейросеть мягко переписывает твои сны, замещая ужасы идиллическими пейзажами. Но в первую же ночь я увидел не свои сны.
Я увидел старую квартиру, заваленную пыльными книгами. И женщину, которая читала одну из них, заливаясь слезами. Я чувствовал её отчаяние, как своё. Это был не сон. Это было воспоминание. Чужое.
Наутро я пожаловался доктору Вертеру. Он улыбнулся: «Побочный эффект. Нейросеть иногда подгружает архив для стабилизации паттернов. Ничего страшного».
Но «ничего страшного» не пахнет чужими духами и не оставляет на ладонях ощущение от прикосновения к незнакомой коже. Я стал заложником чужих жизней. Ночью я был то мальчиком, прячущимся от родителей в тесном чулане, то стариком, прощающимся с умирающей собакой. Их страх, их радость, их боль — всё стало моим.
Я потребовал остановить процедуру. Вертёр покачал головой: «Прервать курс — значит навсегда остаться в этой каше. Ваше сознание уже не отделит вас от них».
В отчаянии я решил найти источник. В следующем «сне» я не поддавался сюжету. Я искал. И я нашёл его — в той самой старой квартире, за секретной дверцей в стене книжного шкафа. Там pulsовала живая, сияющая гроздь, словно сделанная из света и слёз. Библиотека. Хранилище.
И в тот же миг я ощутил на себе тяжёлый, изучающий взгляд. Это был не персонаж сна. Это был кто-то по ту сторону. Сам Вертёр. Он смотрел на меня через призму чужого сознания и улыбался. Он знал, что я нашёл его коллекцию.
Сегодня ночь. Я снова ложился в барокамеру. Но на сей раз я не буду убегать. Я пройду к той грозди, к самому сердцу библиотеки. Я найду свою собственную книгу на этих полках.
И я разорву её к чертям.
Даже если вместе с ней порвётся моё сознание. Это лучше, чем вечно быть абзацем в чужой истории.