Мы с Серегой — заядлые банщики, для нас русская баня не просто место для мытья, а настоящий храм души и тела. Пока я не отгрохал свою собственную, с каменной печью и уютной предбанницей, мы частенько наведывались в нашу сельскую общественную баню. Там всё по высшему разряду: просторная парная с густым, ароматным паром от берёзовых веников, массажный кабинет для тех, кто любит поднажать на расслабуху, огромный бассейн с прохладной водой, чтобы нырнуть после жара, и вместительная душевая с кучей кранов. Цена — копейки, что для таких, как мы, идеальный баланс между удовольствием и кошельком.
В тот раз дрова для моей бани кончились наглухо — поставщики обещали подогнать через неделю, а терпеть без пара мы не привыкли. Позвонил Сереге, и он сразу загорелся: "Давай в старую добрую!" Встретились у входа, как старые волки, — он с полотенцем через плечо и неизменной ухмылкой, я с бутылкой кваса в рюкзаке. Не стали мешкать: переоделись в предбаннике, где уже витал знакомый запах мокрого дерева и мыла, и рванули в парную. Постоянные клиенты — это как своя банда, всегда найдётся, с кем перекинуться словом о жизни, бабах или погоде. В тот вечер там уже тлел уголь разговора: Петрович, наш вечный дед-пройдоха, восседал на полке, как король, с красным лицом и хитрым прищуром. Ему под семьдесят, но духу — как у тридцатилетнего: обожает женщин, водку по глоточку и анекдоты, от которых уши вянут.
Сели мы с Серегой напротив, плеснули воды на камни — пар взвился клубами, обволакивая всё мягким теплом. Беседа, как водится, зашла сначала об охоте: Петрович травил байки о том, как в молодости подстрелил кабана голыми руками (ну, или почти голыми — с рогаткой). Мы с Серегой поддакивали, посмеивались, а потом разговор плавно скатился на вечную тему: "Какая баня в районе — царица?" Мы, конечно, из чистого патриотизма расхваливали нашу поселковую — мол, пар здесь как в раю, бассейн — как озеро Ильмень, и вообще, родные стены греют. Петрович аж веником махнул для убедительности. Но тут в парную ввалилась новая компания — трое парней, потных и разгорячённых, — и один из них, молодой такой, с татуировкой на плече, усомнился: "Да ну, мужики, ваша-то хороша, спору нет, но ямская баня с её печью-монстром вам фору даст. Там пар такой, что аж в голове шумит!"
Петрович аж поперхнулся паром и язвительно так брякнул: "А чего ж ты, сынок, сюда приперся, если твоя ямская — восьмое чудо света?" Парень улыбнулся, не растерялся, и мы все замерли в ожидании. "Да там сейчас ремонт горит, — отмахнулся он, — а после одной мутной истории я в ту баню ни ногой. Пока не забуду". Сергей, всегда любопытный, как кот, тут же вскинулся: "Угорел кто, что ли? Или крыша поехала от жара?" Парень помялся, оглядел нас — чужие люди, мало ли, посмеются или отметут как бред. Но парная — она такая, расслабляет душу, стирает границы. Мы подбодрили: "Давай, брат, выкладывай, мы не кусаемся. Только без воды, а то и так мокрые".
Он расслабился, отхлебнул кваса из моей бутылки (я не пожалел), и, откинувшись на полок, начал рассказывать. Голос у него был ровный, но в глазах мелькала тень — не выдумка, а что-то настоящее, цепляющее.
"Недели две назад, — говорит, — собрались мы с пацанами — пятеро нас, компания шумная, — и рванули в ямскую баню. Лето было жаркое, но после работы в поле или на стройке — только туда и тянет, попариться, пропотеть всю гадость. Приезжаем, а там аншлаг: народу набежало, как на ярмарку. Парная — на восемь душ максимум, но заходили по семь-восемь, толкались, как в трамвае. У дверей очередь выстроилась — метра два, не меньше. Никто и не заметил, как парная опустела: кто в буфете пиво хлещет, кто в душевой плещется, а кто в предбаннике домино стучит или карты тасует под анекдоты. Мы с пацанами это просекли первыми — глаз наметанный, — и, не мешкая, двинули в помывочную.
Заходим, а там, у раковин, трое мужиков стоят — средних лет, в полотенцах, о чём-то тихо переговариваются. Увидели нас — и бац! — мигом в парную нырнули, дверь за собой захлопнули. Мы переглянулись: странно, братцы. Во-первых, не видели их сегодня ни разу — ни в раздевалке, ни в очереди. Во-вторых, как они нас так оперативно обогнали? Мы ж только из буфета вылезли, пива хлебнули, и вдруг они уже там. Думали, может, из другой смены остались, или мы просто не заметили в толпе. Ладно, говорим, подождём. Уж больно хотелось впятером влезть, полки занять, да и парную почистить — веники новые притащили, берёзовые, ароматные.
Стоим, значит, курят пацаны втихаря (хотя курить там нельзя, но кто ж послушает), болтаем о футболе. Минут десять тянем — ни гу-гу из парной. Уже другие мужики подтягиваются, ворчат: "Чё, очередь заново?" Я не выдержал, подошёл к двери, приоткрыл щёлку — глянуть, долго ли они там нежиться собираются. Смотрю: трое стоят кучкой у печи, спиной ко мне, плечи распаренные, полотенца на бёдрах. "Эй, мужики, — кричу, — вы ещё долго? Очередь растёт!" Тишина. Стоят, как статуи, не шелохнутся. Думаю: ну, ладно, можно и так влезть, полки захватить, но теснота будет — не разойдёшься. Закрыл дверь, пацанам говорю: "Занято, ждём". Ещё минут десять мучаемся — ноль эмоций. Посетители уже роптать начали: "Что за фигня? Они там уснули, что ли?" А потом и вовсе озверели. Один здоровяк, с бородищей, как у разбойника, рявкнул: "У них там яйца не лопнут от такого марафона?" — и сам дверь распахнул.
Я заглянул через его плечо — и мороз по коже, братцы. В парной пусто! Ни души, ни звука — только пар висит, густой, как туман, и печь тихо потрескивает. Камни красные, веники на полке, но мужиков — как и не было. Мы с пацанами в осадок выпали: только что видели их, своими глазами! А местный контингент на меня накинулся, как стая: "Ты чё, братан, нас разводишь? Врёшь про каких-то привидений, время тянешь!" Чего только не наслушался — от "сказочника" до худших словечек. Пацаны мои вступились, орут: "Да видели мы их, клянемся! Трое, в полотенцах, у печи!" Но те ни в какую — галдёж, как на базаре. Чуть до мордобоя не дошло, кулаки сжаты, дыхалка сбита.
И тут сзади голос басом: "Да не врут они, пацаны. Я сам тех доходяг видел". Оборачиваемся — стоит дядька авторитетный, лет пятидесяти, с татуировками на всю руку, протопавший полжизни по зонам, судя по шрамам и взгляду. В бане его все уважали, слово — закон. Разгневанная толпа притихла, как по команде. Оказывается, он в душевой стоял, под струями мылился, когда прошли те трое — молча, не глядя по сторонам, — а следом и мы. "Я их разглядел, — говорит, — обычные такие, но лица... бледные, как у покойников. Двое лысые, третий с седой бородкой".
После этого в парной все уселись, пар плеснули — но уже не то, с подтекстом. Обсуждали слуку, как могли: "Призраки? Шутка чья-то? Или вентиляция барахлит, галлюцинации?" Ничего толком не нарыли. Вышли, обошли всю баню — каждого опросили: "Видел таких-то? Трое, у печи торчали". Никто не признавался. Только один старичок, дедок сгорбленный, выходя из туалета, буркнул: "А то я не видел. Из сортира вылез — а они мимо прошлёпали, в парную. Двое лысых, да. Я им: 'Здрасьте', а они — ни слова, будто глухие". Мы переглянулись — в точку! Затем все вещи проверили: кошельки, часы — ничего не пропало, ни лишнего. Посудачили ещё, попарились пару заходов, но осадок остался, как ил на дне. Домой разошлись молча, каждый с мыслями. Я после той ночи пару дней не спал нормально — мерещилось, как они там стоят, спинами ко мне. Так что в ямскую я теперь не сунусь, пока не забуду. Или пока кто-то не разъяснит, что за чертовщина".
Наш рассказчик замолк, уставившись в пар, будто увидел там тех самых мужиков. Мы с Серегой переглянулись — мурашки по спине, хоть и жарко. Петрович, мудрый, как всегда, только крякнул: "Эх, сынок, всё может быть на этом свете. А на том — и подавно. Бани-то наши старые, кто знает, кого в стенах держат". Я лично не знаю, правда это или байка для парной — парень не выглядел вруном, глаза честные, без блеска выдумщика. Но после его слов наша беседа угасла, как угли в печке. Попарились ещё разок, нырнули в бассейн — вода холодная, бодрит, — и разошлись по домам. А я, лёжа потом в своей предбаннице (дрова так и не привезли), подумал: может, и в нашей бане такое водится? Вдруг и мы кого-то ждём, не зная, что ждём... С тех пор в общественную ходим реже. Лучше свою строить, да с умом — чтоб без гостей незваных.