Я родилась и выросла в сибирской глухомани, в деревне, затерянной среди бескрайней тайги. До райцентра — полчаса на автобусе по ухабистой грунтовке, если, конечно, он не увязнет в грязи после дождя. Мир моего детства был ограничен этим клочком земли с покосившимися избами, запахом дыма из печных труб и вечным, всепоглощающим шепотом хвойного леса.
В нашей деревне жила одна женщина. Ее звали Валентина. Одинокая, молчаливая, она держалась особняком, ни с кем не дружила и, казалось, не нуждалась в общении. Внешность ее запомнилась мне навсегда. Смуглая кожа, черные, как смоль, волосы, собранные в тугой узел, и пронзительный, тяжелый взгляд. Но самой странной деталью был ее левый висок. Он был седым. Ослепительно, мертвенно-белым, будто кто-то прикоснулся к ней пеплом или краской. Почему-то только левый.
Про Валентину в деревне говорили разное. Шептались, что она ведьма, что умеет колдовать и наводить порчу. Говорили, будто она переехала к нам из соседней, еще более дальней деревни, где ее когда-то чуть не убили. Что именно случилось, никто не знал, но эта история витала вокруг нее, как холодный туман.
В 1993-м мне было тринадцать лет. Я была обычной деревенской девчонкой, которую не интересовали ни колдовство, ни деревенские сплетни. Я честно говоря, ничего об этом и не знала, пока однажды не стала невольной свидетельницей разговора.
К нам в дом зашла соседка, тетя Шура. Женщина бойкая, вечно всем недовольная, но в тот день в ее голосе сквозила неподдельная тревога. Она присела за стол, налила себе чаю и, не сдерживаясь, принялась жаловаться маме.
— Представляешь, Людка, — начала она, — столкнулась я сегодня в сельпо с этой… Валентиной. Стою, выбираю крупу, чувствую — на меня кто-то смотрит. Оборачиваюсь, а это она. Стоит и смотрит так, будто насквозь видит.
Мама вздохнула, но слушала внимательно.
— Ну, думаю, ладно, мало ли. А она ко мне подходит, в упор смотрит и говорит таким тихим, сиплым голосом: «На тебе порча, женщина».
Тетя Шура сделала глоток чая, рука у нее слегка дрожала.
— Я, конечно, в ступоре. Молчу. А она продолжает: «Ее навела женщина, сильная, как и я. А навела по просьбе другой женщины, обиженной. Я это вижу». А потом спрашивает: «Ты зачем чужое взяла?»
Мама покачала головой.
— Ну и что ты?
— А я, как дура, спрашиваю: «Это про Алексея? Ну да, правильно, он от жены ушел и ко мне переехал». А она смотрит на меня без единой эмоции и говорит: «Такую порчу снять можно, но ее обязательно нужно перекинуть на другого человека». И спрашивает: «У тебя есть кто-то на примете?»
В избе повисла тягостная пауза.
— Я говорю, нет, мол, кого ж на такое… А Валентина покачала головой, будто мне сочувствуя, и говорит: «Знаю я такое веретничество… и недели не проживешь!»
Соседка отставила кружку и с силой выдохнула.
— Вот, Людка, нервничаю теперь. Почему я должна в такие глупости верить? Я атеистка! У меня даже бабка в такое не верила!
Мама что-то промямлила утешительное, но я видела, что и ей не по себе. Я сидела на своей кровати, притаившись, и ловила каждое слово. Фраза «перекинуть на другого» отозвалась в мне каким-то первобытным, леденящим страхом.
Тетя Шура ушла, ворча себе под нос, что все это ерунда и на нее просто пытаются повлиять. А через пару дней ее не стало.
Случилось это внезапно. У нее случился обширный инсульт прямо во дворе. Соседи вызвали «скорую», ее увезли в райбольницу, где она пролежала три дня, не приходя в сознание, и умерла. Ей было всего сорок лет.
В деревне, конечно, все только об этом и говорили. Шепот стал громче. А сожитель ее, тот самый Алексей, через неделю собрал вещи и вернулся к своей брошенной жене. Говорили, что пить он начал сильно, заливая и вину, и потерю.
Инцидент в магазине, который сначала казался лишь странной деревенской историей, внезапно обрел зловещий, почти пророческий вес. И Валентина из просто странной одинокой женщины превратилась в глазах многих в ту, кем ее и считали — в ведьму, чье слово может стать приговором.
Смерть тети Шуры повисла над деревней тяжелым, невысказанным вопросом. Теперь, проходя мимо избы Валентины, я невольно ускоряла шаг и старалась не смотреть в сторону ее окон. Странная женщина с седым виском стала олицетворением чего-то необъяснимого и пугающего.
Алексей, вернувшись к жене, не нашел покоя. Он запил по-черному. Его пьяные выходы стали притчей во языцех. И вот однажды вечером, летним, душным, когда у клуба собралась почти вся деревня, случилось то, что все потом вспоминали в мельчайших деталях.
Алексей, шатаясь, вышел из сельского магазина с бутылкой в руке. Его взгляд, мутный и злой, упал на Валентину. Она шла по другой стороне улицы, неся сетку с хлебом и банку молока, купленные в том же магазине. Казалось, она не обращает на него никакого внимания.
Но Алексей резко изменил направление и, перейдя улицу, встал у нее на пути. От него за версту несло перегаром.
— Стой, — сипло произнес он. — Колдунья проклятая!
Народ у клуба замер. Разговоры стихли. Валентина остановилась и медленно подняла на него глаза. В ее взгляде не было страха, лишь холодное, отстраненное любопытство.
— Ты на кого порчу навела? — прохрипел Алексей, тыча в нее грязным пальцем. — На Шурку? Это ты ее угробила, ведьма старая!
Она ничего не ответила, лишь слегка сжала губы. Эта молчаливая уверенность, казалось, взбесила его еще сильнее. Он сделал шаг вперед и с размаху, со всей дури, ударил ее по лицу.
Звук пощечины был коротким и сухим, как щелчок. Сетка с продуктами выпала у Валентины из рук, банка с молоком разбилась, образовав на пыльной земле грязно-белую лужу.
Наступила тишина, абсолютная и оглушительная. Даже дети перестали шуметь.
Валентина не закричала, не заплакала. Она медленно выпрямилась, прижав ладонь к раскрасневшейся щеке. Но не это было самым страшным. Страшно было смотреть на ее лицо. Оно не исказилось от боли или обиды, нет. Оно побелело от чистой, немой, леденящей душу ярости. Она затряслась вся, мелкой, частой дрожью, будто от прикосновения к оголенному проводу.
Когда она заговорила, ее голос, обычно тихий, прозвучал на всю улицу, режущим, как лезвие, шепотом, который слышали абсолютно все.
— На меня еще ни один мужик руки не поднимал.
Она опустила руку от лица, и ее глаза, черные и бездонные, впились в Алексея.
— Ты не знаешь, с кем связался!
Алексей, опьяневший и от поступка, и от водки, попытался было что-то буркнуть, но слова застряли у него в горле.
— Я у тебя самое дорогое отниму! — выкрикнула она, и эти слова повисли в воздухе, словно приговор.
Тут несколько мужиков, опомнившись, бросились к Алексею, схватили его под руки и потащили прочь, что-то бормоча успокаивающее. Он не сопротивлялся, он был словно парализован этим взглядом.
Валентина медленно, с невероятным достоинством, наклонилась, подобрала уцелевший хлеб, положила его в сетку и, не глядя ни на кого, пошла к своему дому. Ее спина была прямая, а на левом, седом виске, ярко белеющем на фоне черных волос, играло заходящее солнце.
Инцидент, конечно, обсуждали еще неделю. Сходились во мнении, что Алексей — скотина, что поднимать руку на женщину, да еще и старую — последнее дело. Но вскоре страсти поутихли. Мало ли что в пьяном угаре творится. Все решили, что конфликт исчерпан. Жизнь в деревне текла дальше, медленная и предсказуемая.
Но я-то помнила ее лицо. Помнила ее голос. И слова «самое дорогое» не выходили у меня из головы. Я с ужасом понимала, что для Алексея, после всего, что случилось, самым дорогим был его сын. Красивый, черноволосый мальчишка одиннадцати лет по имени Сережа.
Прошло около двух недель после той пьяной ссоры. Напряжение понемногу спало, и деревенская жизнь вернулась в свое привычное, ленивое русло. Стоял жаркий июль, и все свободное время мальчишки проводили на речке.
В тот день я шла по тропинке вдоль берега, возвращаясь от подруги. Солнце нещадно палило, и я мечтала поскорее дойти до дома. На песчаной косе, неподалеку от старого причала, кучка пацанов что-то оживленно обсуждала, готовясь к купанию. Среди них был и Сережа, сын Алексея. Высокий для своих лет, смуглый, с веселыми глазами — вылитый отец в молодости.
Я уже хотела пройти мимо, как заметила другую фигуру, приближающуюся к воде. Это была Валентина. Она шла не спеша, в своем темном, потертом платье, и ее появление на этом оживленном месте казалось неестественным, как будто сова вылетела средь бела дня.
Мальчишки, завидя ее, притихли, перешептываясь. Она подошла прямо к Сереже. Он смотрел на нее с нескрываемым любопытством и легкой опаской.
— Мальчик, — тихо позвала она его.
Он невольно сделал шаг вперед.
— Подойди ко мне.
Валентина подняла руку и медленно, почти нежно, положила ее Сереже на голову. Она не гладила его, а просто прикрыла ладонью его темные волосы. Ее пальцы легли точно на макушку.
Я замерла в отдалении, за кустами, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Она наклонилась к самому его уху и что-то прошептала. Шепот был таким тихим, что я не разобрала ни слова, но видела, как лицо Сережи стало пустым, отрешенным. Он стоял не двигаясь, будто завороженный.
Это длилось всего несколько секунд. Потом Валентина убрала руку, развернулась и так же медленно пошла прочь, не оглядываясь, растворяясь в зарослях ивняка.
Как только она скрылась из виду, мальчишки ожили.
— Сереж, ты чего обалдел? — засмеялся один из них.
— Что она тебе, колдунья, нашептала? — подхватил другой.
Сережа словно очнулся. Он смущенно улыбнулся и тряхнул головой, будто стряхивая с себя оцепенение.
— Да так, че-то непонятное… — пробормотал он. — Про воду говорила… Ладно, пошли купаться!
Они с криками и смехом побросали на песок одежду и один за другим стали нырять в прохладную воду. Я, стараясь не шуметь, пошла дальше, но какое-то тревожное, тяжелое чувство не отпускало меня.
Они плавали, брызгались, ныряли. Потом, кто-то предложил наперегонки доплыть до старой коряги, торчащей из воды метров за пятьдесят от берега. Это было далековато, но они были уверены в своих силах.
Я уже почти вышла из прибрежного леска, когда до меня донесся не крик, а какой-то короткий, захлебывающийся звук. Обернувшись, я увидела, что мальчишки в панике гребут к берегу, оглядываясь. Одного из них не хватало.
— Сережа! — закричал кто-то, и в голосе его был леденящий ужас.
Они выскочили на берег, бледные, дрожащие, и стали, перебивая друг друга, кричать, звать на помощь.
— Он плыл рядом… и вдруг… его вниз рвануло!
— Как камень пошел ко дну!
— Будто кто-то за ноги утянул! Со страшной силой!
Мужики, поднятые на ноги их криками, на лодке прочесали дно. Долго искали, ныряли. Но так ничего и не нашли. Тело Сережи не всплыло. Его так и не нашли. Даже хоронить было нечего.
А потом отец мальчика, тот самый Алексей, сломленный горем и яростью, вместе с друзьями пошел к дому Валентины. Его слышали полдеревни, когда он, уже трезвый, с мертвенной бледностью на лице, говорил жене:
— Мы этой ведьмачке кишки выпустим! За Сережу!
Но когда они, сгрудившись у ее калитки, распахнули ворота, то увидели, что дом стоит молчаливый и пустой. Наглухо закрытые ставни, а на двери — висячий замок, покрытый легкой ржавчиной, будто его не открывали уже много дней.
Она исчезла. Просто испарилась. Когда она успела собраться, как вывезла свои пожитки — никто не видел и не знал. Ни один грузовик в те дни в деревне не появлялся. Она ушла в никуда, оставив после себя лишь пустой дом и тихий, всепоглощающий ужас.
И я до сих пор помню, как ее рука легла на голову мальчику, и тот короткий, горький звук, который он издал, прежде чем вода сомкнулась над ним. И слова мужиков: «Будто кто-то за ноги утянул». Я не знаю, что она ему прошептала. И не хочу знать.
После исчезновения Валентины и гибели Сережи в деревне воцарилась тяжелая, гнетущая тишина. Пустой дом с заколоченными ставнями стоял как немое напоминание о случившемся. Постепенно, как это всегда бывает, жизнь взяла свое. Спустя годы боль и страх притупились, превратились в смутную легенду, которую изредка пересказывали приезжим.
Я после школы уехала в Новосибирск, поступила в университет, вышла замуж. Городская жизнь, с ее ритмом и заботами, почти полностью стерла воспоминания о детстве. Почти. Лишь изредка, в особенно темные и тихие вечера, мне вспоминался седой висок Валентины и ледяная дрожь в ее голосе.
В прошлом году меня пригласили на встречу выпускников. Я решила поехать — повидать старых друзей, вспомнить молодость. Деревня почти не изменилась. Тот же покой, те же запахи, та же тайга, молчаливо взирающая на нас с окрестных холмов.
После застолья в клубе мы небольшой компанией вышли на крыльцо. Разговорились. Одноклассник Витя, который еще в школе увлекался краеведением, а теперь работал в райцентре в архиве, оживленно рассказывал о своих изысканиях.
— А знаете, я тут наткнулся на одну занятную штуку, — сказал он, доставая смартфон. — Оцифровывал метрические книги, нашел старую фотографию. 1916 год. Жители деревни Верхняя Заимка, это от нас километров тридцать. Смотрите.
Он пролистал галерею и увеличил изображение. Пожелтевший групповой снимок. Мужики в картузах, женщины в платках, смотрящие в объектив сурово и прямо. И вдруг мое дыхание перехватило. Я выхватила телефон у него из рук.
— Дай посмотреть!
Я увеличила изображение еще сильнее, вглядываясь в лицо одной из женщин, стоящей чуть в стороне. Смуглая кожа. Черные, строго убранные волосы. И… левый висок. Четкий, ярко-белый проблеск на фоне темных волос.
— Боже мой… — вырвалось у меня. — Да это же…
— Валентина, я знаю, — кивнул Витя, забирая телефон. — Поразительное сходство, правда? Я сам обалдел, когда разглядел. Думал, показалось.
Я стояла, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. Похожи? Нет. Это была она. Та же линия скул, тот же разрез глаз, тот же пронзительный, словно бы оценивающий взгляд.
— Наверное, ее прабабка или что-то вроде того, — неуверенно сказала я, пытаясь найти логичное объяснение.
— Я тоже так подумал, — ответил Витя. — Но вот загвоздка. Стал проверять по метрикам. В переписях того времени, в церковных книгах — ни одной женщины с таким именем и фамилией в тех краях не значится. Как будто ее и не было вовсе.
Его слова повисли в теплом летнем воздухе, и мне вдруг стало холодно. Я посмотрела на знакомые улицы, на темнеющий лес на горизонте, и все мое взрослое, городское рациональное мировоззрение дало трещину.
Витя, словно вспомнив что-то еще, опустил голос.
— А самое странное случилось позже. Где-то за месяц до этой встречи, я был в райцентре по работе. Иду по улице Советской, и навстречу… — он замолчал, глядя на меня. — Идет женщина. Пожилая. Смуглая. В темном платье. Иду, смотрю, и сердце в пятки уходит. Это она. Валентина. Та самая. Ничуть не изменившаяся. Совсем. Как будто не тридцать лет прошло, а три дня.
Я не могла вымолвить ни слова.
— Она шла, посмотрела на меня… прищурилась. Будто узнала. И прошла мимо. Я обернулся, а ее уже и след простыл. Словно растворилась в воздухе.
Мы молча стояли на крыльце клуба. Веселые крики одноклассников изнутри доносились до нас приглушенно, будто из другого мира. Я смотрела в сторону темного леса и думала о том, что некоторые истории не заканчиваются. Они лишь затихают на время, чтобы однажды напомнить о себе вновь. И седой висок Валентины, ее бездонные глаза и тихий, полный необъяснимой силы шепот теперь снова стали частью моей реальности. Только теперь не детской, а взрослой. И от этого было еще страшнее.