Катя стояла у окна, прислонившись лбом к прохладному стеклу. За окном медленно и уныло ползли серые потоки дождя, растягивая отблески фонарей в длинные дрожащие полосы. В руке она сжимала смятый листок — квитанцию за квартиру. Цифра в графе «к оплате» казалась нелепой, нереальной, будто её придумали специально, чтобы поиздеваться.
Из комнаты сына доносились приглушённые звуки компьютерной игры. Сереже было двенадцать, и его мир пока умещался в экране монитора, где все проблемы решались загрузкой предыдущего уровня. Катя с тоской подумала, что в её жизни такой кнопки нет.
Вибрирующий телефон на диване заставил её вздрогнуть. На экране — «Мама». Звонки в середине рабочего дня всегда означали одно: или срочную жалобу на здоровье, или новую идею, требовавшую Катиных сил, времени, а чаще всего — денег.
— Алло, мам, — Катя постаралась, чтобы в голосе не слышалось напряжение.
— Катюнек, здравствуй! — голос матери звенел притворной бодростью. — У меня к тебе огромная просьба!
Катя медленно выдохнула, мысленно готовясь к худшему.
— Помнишь Людмилу Петровну, мою соседку? Та, у которой сын в Барселоне? Так вот, она срочно улетает к нему! На целый месяц! — Мама сделала театральную паузу, явно наслаждаясь эффектом. — И ей позарез нужно, чтобы кто-то присматривал за Муськой.
Муська — персидская кошка, пушистый комок гордости Людмилы Петровны, чьи фотографии с выставок мама регулярно с завистью присылала в семейный чат.
— И что, мам? — Катя уже чувствовала, куда клонит разговор.
— Ну, я сразу о тебе подумала! Ты же почти рядом живёшь. Ключи она мне оставит, а ты будешь ходить, кормить, лоточек менять. Пустячное дело!
«Пустячное дело». Ежедневные поездки на двух автобусах в другой конец района, два часа дороги туда и обратно в её и без того распоротом на части графике.
— Мам, у меня работа, — тихо сказала Катя, глядя на стопку неоплаченных счетов на столе. — Удалёнка — это тоже работа. Плюс Сережа, уроки, ужин... У меня нет этих двух часов.
— Какая там работа! — фыркнула мать, как всегда сводя Катину работу к «сидению дома за компом». — Тебе же только выйти прогуляться. И Людмила Петровна — женщина с связями! Она тебе ещё жизнь устроить может!
В этом была вся её мать. Она жила в параллельном мире, где «нужные люди» решали всё, а реальные проблемы дочери были просто следствием её недостаточной расторопности.
— Мам, — голос Кати дрогнул, и она не стала его сдерживать. — У нас кризис. Мне на работе задерживают зарплату второй месяц. Я не знаю, как платить за эту квартиру, — она потрясла в воздухе злополучной квитанцией. — У меня нет ни времени, ни сил на чужие проблемы.
В трубке повисло тяжёлое, упрёчное молчание. Катя знала его хорошо. Это была тишина, полная разочарования. Её неудачи всегда воспринимались матерью как личная обида, порча идеальной картинки «успешной дочери в столице».
— Ну, Катенька, не надо так драматизировать, — голос матери стал холодным и гладким, как речной камень. — У всех бывают трудности. Но нельзя же замыкаться! Надо быть гибче, искать возможности. Вот я же для тебя возможность нашла — и немного подработаешь, и полезные знакомства заведёшь.
«Подработаешь». Катя точно знала, что щедрая Людмила Петровна в лучшем случае сунет ей в руки шоколадку или старую помаду.
— Какая возможность, мама?! — Катя не выдержала. Слёзы подступили к горлу. — Это не возможность! Это дополнительная работа, за которую мне никто не заплатит! Пока я буду убирать за чужой кошкой, у меня здесь могут свет отключить!
— Опять ты всё преувеличиваешь! — вспыхнула мать. — Все живут как-то! У Надежды, моей соседки, дочь в три раза меньше твоего получает, а и машину купила, и в Турцию ездит. А ты с твоим-то образованием...
Катя перестала слушать. Она смотрела на дождь за окном и думала, что завтра ей придётся идти в банк. Унижаться, просить кредит, чтобы просто перекрыть долги. В сорок лет брать кредит на еду и коммуналку. А её собственная мать видела в этом лишь её личный провал.
— Мама, — перебила она, и в её голосе прозвучала незнакомая твёрдость. — Я не пойду к Людмиле Петровне. У меня своих забот выше головы. Решай её вопросы с кошкой сама.
На другом конце провода воцарилась гробовая тишина. Катя почти никогда не перечила.
— Ну, что ж... — ядовито протянула мать. — Как скажешь. Я, конечно, понимаю. У больших людей — большие заботы. Значит, мне, старухе, самой всё это тащить. Ладно, не буду отвлекать тебя от «решения проблем».
Раздался короткий гудок. Катя медленно опустила телефон. Она чувствовала себя опустошённой и... странно лёгкой. В комнату осторожно заглянул Сережа.
— Мам, ты чего? Тебе бабушка опять мозг выносила?
— Немного, — Катя смахнула предательскую слезу и потянулась к сыну, обняла его, прижалась к его колючей, коротко стриженной голове. — Но ничего. Всё нормально.
Её мир, её настоящая жизнь, была здесь. В этой старой хрущёвке с протекающими кранами, в стопке счетов на столе, в доверчивых глазах сына. И в этом хрупком, но её собственном мире не было места ни для персидских кошек, ни для обидных упрёков из другого измерения.
Она подошла к столу, разгладила смятый листок квитанции. Да, завтра — в банк. Да, это унизительно и страшно. Но она сделает это. Потому что самое страшное уже позади. Она сказала «нет». И в этом «нет» родилась не злоба, а тихая, неуверенная, но её собственная сила.
