Диван «Надежда». Прибыл в нашу коммуналку в далёком девяносто каком-то, пахнущий не любовью, а новым дерматином и несбыточными мечтами. За свою жизнь он принял на свои потертые подушки больше драм, чем способны вынести человеческие сердца. Он был свидетелем первых поцелуев, последних ссор, пьяных откровений и трезвых разочарований. А на прошлой неделе он сдался. Окончательно и с характерным скрипом, похожим на предсмертный хрип старого философа.
Решение пришло само собой, во время очередного просмотра сериала, когда я провалился в ту самую зияющую дыру в обивке.
— Всё, — сказал я своему другу детства, Сергею. — Хватит. Завтра хороним.
Сергей, человек с лицом уставшего ризотто и душой романтика, отложил чипсы.
— Хоронить? Такого ветерана? Словно дворнягу под забором? Нет, мы обязаны устроить ему достойные проводы. Со всеми почестями.
Идея, как это часто бывает с идеями Сергея, показалась мне идиотской. Через час, после третьей рюмки чего-то терпкого, она уже выглядела гениальной.
Утром следующего дня наша захламлённая гостиная напоминала штаб по подготовке к государственному перевороту. Сергей, назначивший себя главным распорядителем похорон, раздавал указания.
— Витя, ты отвечаешь за музыку. Что-то траурное, но с намёком. Алла Пугачёва, «Так же, как все»? Нет, слишком жизнеутверждающе. Цой! «Спокойной ночи»!
— Это про сон, а не про смерть, — возразил Витя, наш местный меломан и специалист по несложившейся жизни.
— Вся наша жизнь — сон! — парировал Сергей. — А диван — его главная колыбель! Включай Цоя!
Лёха, наш третий сокамерник по коммуналке, был поставлен на закуску. Он солидным тоном перечислял:
— Селедка под шубой — это классика траура. Чипсы — для тех, кто скорбит неформально. И… пицца «Четыре сезона». Чтобы диван и на том свете не растерялся, какое время года за окном.
Я же был занят самым душераздирающим — составлением некролога.
— «На своём веку…» — диван был куплен, — Леха, не «на веку», а в кредит, — «…он выдержал тонны человеческого веса, литры пролитых напитков и гигабайты невысказанных обид. Его пружины слышали больше признаний, чем священник в исповедальне. Сегодня они умолкли навсегда».
Леха прослезился. Сергей удовлетворённо кивнул.
Вынос «Надежды» был похож на эвакуацию раненого слона из магазина хрусталя. Мы, пятеро взрослых мужчин, пыхтели, спотыкались и роняли его на каждые три ступени.
— Левее, левее! Осторожно, углом в косяк! Ты ему сейчас все ножки отшиб!
— Да у него давно нет ножек, одна вера в лучшее!
Когда мы наконец выволокли диван во двор, к нам присоединились соседи. Бабушка Зинаида, смотрящая на мир через призму семидесятилетнего ворчания, поинтересовалась:
— Сдаёте? За сколько?
— Хороним, Зинаида Петровна! — пафосно отрапортовал Сергей.
— О-о-о, — протянула она. — Правильно. Он у вас уже и выглядел как покойник.
Мы водрузили «Надежду» на двух табуретах посреди дворовой помойки. Цой запел из колонки Вити. Торжественное заупокойное стояние началось.
Первым речь держал Сергей.
— Друзья! Братья! Мы собрались здесь, чтобы проводить в последний путь не просто мебель. Мы хороним Молчаливого Свидетеля. Он видел, как мы любили… — он сделал паузу. — …Как мы ссорились из-за пульта. Как мы плакали, когда уходили девушки. И как мы радовались, когда они возвращались. Он был нашим исповедником и нашей подушкой безопасности. Прощай, старый друг!
Все молча кивнули. Было трогательно и нелепо.
Внезапно из толпы вышел сосед-алкаш Дядя Миша. Все замерли. Он подошел к дивану, потрогал обивку и громко, на весь двор, изрёк:
— А я на нём в девятнадцатом году водку проливал. «Царскую». Жалко. Хорошая водка была.
Это было самое искреннее и проникновенное слово за весь вечер.
Апофеозом стала речь моего младшего брата Кости, который приехал с гитарой.
— Я не буду говорить долго, — сказал он. — Я спою.
И он затянул. Это была жуткая, на ходу сочинённая баллада под три заезженных аккорда.
«О-о-о, диван-диван, прощай навек,
Ты был уютом для человека,
Но дыра в боку росла, как грех,
И слышал я твой скрип, как стоны из склепа…»
Пение было настолько ужасным, что бабушка Зинаида, до этого ворчавшая, вдруг разрыдалась. Не от жалости к дивану, а от жалости к своим ушам.
— Хватит! — скомандовала она. — Замучил! Хороните уже свою колотянку, люди спать хотят!
И тут случилось неожиданное. Из подъезда вышла наша новая соседка, строгая и невероятно красивая девушка, с которой я уже месяц пытался завязать диалог. Она остановилась, окинула взглядом нашу траурную процессию: пятерых мужиков, стоящих вкруг старого дивана под заунывные аккорды, бабушку Зинаиду, утирающую слёзы, и алкаша Дядю Мишу, пытавшегося налить «Надежде» в дыру немного пива «на дорожку».
Она посмотрела на меня. Я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Мой роман с ней закончился, не успев начаться. В её глазах я увидел диагноз: «клинический идиот».
Но тут случилось чудо. Уголок её губ дрогнул. Потом она фыркнула. Потом она засмеялась. Звонко, заразительно, на весь двор.
— Вы… это… серьёзно? — выдохнула она, смеясь.
— Как никогда в жизни, — честно ответил я.
— Знаете, — сказала она, подходя ближе. — Я искусствовед. Видела перформансы и похлеще. Но такое искреннее человеческое безумие… Это гениально.
Она подошла к дивану, достала из сумки маркер и начертала на его боковине: «Царство тебе пуховое».
Потом повернулась ко мне:
— А у вас на кухне, наверное, скучно не бывает?
— О, — сказал Сергей, опережая меня. — У нас как раз поминки. Места хватит всем.
Финал наступил поздно. Диван, наконец, отправился в свой последний путь на грузовике мусорщиков. Мы сидели на кухне, допивая «закуску» с поминок. Комната казалась пустой и слишком большой.
— Ничего, — философски заметил Сергей, разминая затекшую спину. — Мы похоронили не диван. Мы похоронили старые обиды. И, кажется, завязали что-то новое. — Он многозначительно посмотрел на дверь, за которой только что ушла наша соседка.
Я молча поднял стакан. Не за упокой. За здравие. За новую «Надежду». И за всех тихих свидетелей нашей нелепой и прекрасной жизни, которые уходят, унося с собой наши старые драмы и освобождая место для новых. Пусть даже и с таким скрипом.