«Прежде чем снег перестанет... Я буду ждать нашей встречи».
“Последняя переменная”
Золотые Аэнзу рождены из силы Зейна. Где бы он ни находился сейчас, каждая птица чувствовала его присутствие. Птица, которую я принесла из Шпиля Аэнгру, пошатнулась, а затем снова взмахнула крыльями. Она летела вглубь башни.
Эссельт:
(Кажется, Зейн всё ещё в Божественной Башне...)
Ступив в пустоту, я ощутила, как земля уходит из-под ног, и меня охватила внезапная невесомость, от которой ёкнуло сердце.
Вокруг меня кружился хоровод золотых Аэнзу, их танец был знакомым зрелищем, что не вызывало удивления. Однако на сей раз не было и следа той реки, что была соткана из золотой пыли. А я всё падала, и падала стремительно и неудержимо. Из клювов птиц струились золотые нити; они сплетаясь в призрачные видения — обрывки воспоминаний, осколки миров, фрагменты того, что было, есть и, возможно, будет.
Голос:
— Мой снег не растает...
Голос:
— Обещай мне, что больше не будешь плакать.
Голос:
— Следуй за ароматом жасмина…
Беспорядочные, лишённые всякой связи, видения возникали передо мной. Фрагмент за фрагментом, словно мозаика, сложенная рукой безумца, они складывались в наши с Зейном лица. И в тот миг в самой сокровенной глубине моей души, в уголке, куда никогда не касался свет, что-то дрогнуло и начало медленно отступать:
Он был обездвижен чёрными ледяными кристаллами.
Он держал зонт под древним деревом.
Он в поле белых цветов.
Он в бескрайнем море шипов.
Он под зелёным сиянием авроры.
Он перед надгробием на кладбище…
Передо мной проносилась вереница разрозненных видений, и каждое из них, не успев сложиться в картину, обрывалось на пике прощания. Золотые Аэнзу, что были привязаны к этим мимолётным сценам, испускали пронзительные, полные скорби и боли крики, растворяясь в пустоте в след за образами. Мои глаза горели, а слёзы, что разлетались неудержимым потоком, уносились безжалостным ветром.
Эссельт:
— Это я и Зейн…
Это наше прошлое... Или, возможно, будущее.
Внезапно в моей ладони оказался конец золотой нити — словно чьи-то незримые руки с нежностью подхватили меня, и моё падение прекратилось.
В тот же миг Золотой Аэнзу, что привёл меня сюда, широко расправил крылья и скрылся в глубине сияющей белизны, будто растворившись в самом свете.
Всё ещё сжимая в руке золотую нить, я заметила медленно проявляющуюся магическую печать. Её очертания складывались из сияния, а узоры переливались, словно живые.
Эссельт:
(Он ждёт меня там...)
Если всё, что я увидела, — это воспоминания о том, что уже случилось и чему ещё предстоит случиться между нами… Даже если каждая встреча между мной и Зейном была обречена быть незавершённой…
Эссельт:
— Я всегда пойду к Зейну.
Зрение, ослеплённое светом, по крупицам возвращалось ко мне. Я застыла, словно пылинка, затерянная в стерильной белизне комнаты, что сияла неестественным, всепоглощающим светом. В центре этого сияния Зейн стоял более чем перед десятком «панелей», сотканных из материала, неведомого моему миру. По их поверхности пробегали, мерцая и переливаясь, образы, которые были мне чуждым.
Эссельт:
(Он здесь... Но не видит меня.)
Зейн:
— Аэнгру, выполни расчёт снова.
Аэнгру:
— Команда получена. Выполняется попытка расчёта № 271,828.
В гробовой тишине «панели» оживали: изображения на них сменялись с головокружительной скоростью. Бесчисленные «вычисления», подобные потокам падающих звёзд, беззвучно текли по этим призрачным поверхностям, свершая свою невидимую работу.
Аэнгру:
— Маршрут Z-0905 успешно рассчитан.
Зейн:
— Начинаю симуляцию решения для маршрут Z-0905...
Аэнгру:
— Симуляция провалилась. На основе исторических данных и параметров модели успешного пути не существует. Оптимальным решением является заранее определённый план, введённый вами ранее. Эвакуация форм жизни не требуется.
По лицу Зейна медленно разлилась тень — горькое разочарование, смешанное с тихой, всепроникающей печалью.
Аэнгру:
— 271 828-й расчёт завершён. Все пути сходятся к одному результату. Погрешность составляет 0,00000000001%. Следует ли отметить критические недостатки данного пути?
Зейн:
— В этом нет необходимости.
Он опустил взгляд. Пальцы его медленно, почти с нежностью, скользнули по холодной поверхности изображений, а затем безвольно опустилась. За всё время, что я его знала, я никогда не видела на его лице ничего подобного — этой немой бури из боли, тоски и отчаяния, сплетённых воедино. В груди у меня похолодело, сердце сжалось так, будто его сдавила невидимая рука, и на миг я забыла, как дышать.
В тот миг в самом воздухе что-то переменилось — словно незримая пелена истончилась и порвалась. Сделав шаг к Зейну, я замерла: его взгляд, ясный и осознанный, был обращён ко мне. Он видел меня!
Эссельт:
— Что? Тебе можно скрывать от меня всё, а мне нельзя хоть раз застать тебя врасплох? Зейн, ты…
Не успев выплеснуть остатки своего возмущения, я оказалась в его объятиях, таких теплых и родных.
Зейн:
— Тебе не следовало приходить сюда.
Эссельт:
— А почему я должна тебя слушаться?
Я хотела парировать ему самым яростным тоном, на какой способна, но предательская дрожь в голосе лишила мои слова убедительности, а непрошенные слезы выступили на моих глазах окончательно лишив меня сил. Но ладонь, лежавшая на его спине, чувствовала тепло Зейна. Оно было настоящее, живое, осязаемое — единственная правда в этом рушащемся мире. Время шло — я не знала, сколько именно мы так простояли, прежде чем те образы с “панелей” исчезали, а в воздухе раздался громкий звук, подобный колоколу. Мы медленно пришли в себя и постепенно отпустили друг друга, словно пробудившись ото сна. Некоторое время никто из нас не мог проронить и слова. Затем моё раздражение все же взяло верх, и я не смогла удержаться, чтобы не стукнуть его по плечу как следует.
Эссельт:
— Я же говорила, что рты нужны для объяснений. Я столько раз спрашивала и давала тебе столько возможностей?! Я не разрешала тебе покидать меня.
Зейн:
— Было неправильно скрывать это от тебя. Однако разлука — уже лучший исход для нас.
Эссельт:
— Кто сказал? Я ненавижу разлуку больше всего. В ней нет ничего хорошего.
Я схватила Зейна за руку, держалась изо всех сил — лишь бы он не ушёл, не оставил меня снова.
Эссельт:
— Ниава — это мир, который я должна защищать. И потому, что бы ни уготовила нам судьба, я займу своё место в этой битве. Даже если в конце пути нас ждёт лишь небытие… Я не позволю тебе шагнуть в него одному.
Зейн:
— Хорошо… Тогда оставайся здесь со мной, Эссельт.
Я с облегчением вздохнула и оглядела странные, загадочные пейзажи вокруг нас.
Эссельт:
— Это те «ошибки», о которых ты говорил? Те, что нужно исправить?
Зейн:
— Не совсем.
Вслед за движением руки Зейна, в воздухе расцвёл бледный, сложный узор. И из него, как два сцепленных кольца, родились два круга — чёрный и золотой, их края переплетались, создавая область тени и света.
Зейн:
— Этот мир живёт своей жизнью, отдельной от Ниавы, но оба они дышат в ритме одной вселенной. Однако жребий разрушения уже брошен, и вскоре последняя нить, связывающая их, оборвётся навсегда.
Он рассек границу, соединявшую два круга. Чёрный круг постепенно исчез бесследно, остался лишь золотой.
Зейн:
— Таким образом, последняя связь между Ниавой и этим миром будет разорвана.
Эссельт:
— Если он исчезнет, то Ниава не будет уничтожена?
Зейн:
— Вроде того… Что касается того, где мы сейчас находимся, ты можешь считать это место... моей Божественной Башней.
Эссельт:
— Ты не только бог в Ниаве, ты также и бог здесь.
Земля под нашими ногами внезапно содрогнулась. Звуки, подобные подземному грохоту, разнеслись из-за пределов комнаты.
Зейн:
— Осторожно!
Когда Зейн притянул меня к себе, тряска прекращалась.
Эссельт:
— Твоя Божественная Башня рушится?
Зейн:
— Да. Это место уже в руинах. От Таких толчков оно может обрушиться в любой момент.
В паузе между мерцанием света Зейн распахнул неприметную дверь в стене и втолкнул меня в зияющую темноту. Мы ринулись прочь, пока за спиной рушилась белая комната, погребая себя под грохотом обвалов. Впереди нас ждал лишь длинный тёмный коридор, где ветер выл в щелях стен, а его скорбный вой отдавался в немом эхе.
Зейн:
— Мы направляемся на верхний уровень. Там нам нужно нарушить магический круг. Только завершив разделение двух миров, Шпиль Аэнгру сможет восстановить связь с Ниавой.
Эссельт:
— Ты пойдёшь со мной, да?
Зейн:
— М-хм…
Он взял меня за руку и потянул за собой в сумрак коридора. По бокам тускло мерцали огни, выхватывая из тьмы обломки былого хаоса. Всё вокруг было разрушено и тленно, будто пережив когда-то великий хаос. Я не увидела, за что задела ногой, но стена передо мной вдруг вспыхнула сценами из чужого прошлого. Я в ужасе отпрянула.
Мой господин, почему ты больше не являешь нам милости...
Ты уже видел нас среди руин. Если даже ты оставил нас, то во что нам теперь верить?
Разве мы недостаточно благочестивы? Ты решил больше не отвечать на наши молитвы?
Спаси меня... Мой господин, я не хочу умирать так…
Звуки, лившиеся со стены вместе со светящимися образами, больно отдавались в висках. Потрясённая, я инстинктивно вцепилась в руку Зейна, не в силах сдвинуться с места. И сквозь этот хаос я вдруг разглядела: все эти яростные, отчаянные, измученные лица были обращены к одному-единственному человеку.
Эссельт:
— Зейн, они...
Зейн:
— Они когда-то называли этот мир своим.
Позади его отрывистых фраз угадывались целые пласты нераскрытых тайн, а прерывистый свет отбрасывал на его профиль тревожные, зыбкие тени.
Зейн:
— Хочешь услышать эту историю до конца?
Возможно, это рассказ, который откроет мне то, что я всегда так хотела знать о нём.
Эссельт:
— Если это о тебе, то я хочу услышать.
Зейн:
— Хорошо.
Бесконечные ряды массивного зала занимали прозрачные «трубы», в которых, словно в призрачных колбах, циклично сменялись изображения. Ближайшая ко мне то и дело меняла своё содержимое. На поверхности каждой были нанесены символы — чуждые мне и непостижимые.
Зейн:
— В этом мире у людей не было имён. Только числа. Эти люди стремились к максимальной эффективности и отбрасывали всё, что считали бесполезным или вредным для прогресса их мира. Они поклонялись «принципам», которые должны были сделать это место совершенным.
Эссельт:
— Принципы… Они подобны тем знаниям, что ты мне открыл? Управлению водами, возделыванию земель, мудрости календарей и точности чисел?
Зейн:
— Те, кто овладел самыми фундаментальными и глубокими принципами, назывались «богами». В этом отношении это очень похоже на твою Ниаву. Итак, боги использовали свои принципы, чтобы даровать своему миру долголетие и бесконечное счастье.
На следующем изображении безмятежно росли дети, а тяжелобольные быстро выздоравливали. Люди того мира достигали старости и умирали гораздо позже.
Зейн:
— Время шло, и в глазах людей боги стали всемогущими существами, исполняющими любую просьбу. Так что, в конце концов люди потребовали вечной жизни.
Я вспоминала день, когда Зейн учил меня тем медицинским принципам, и то маленькое растение, которое погибло в его руках.
Эссельт:
— Боги не ответили на их просьбу? Другими словами, они хотели того, что этот мир ещё не мог предложить.
Зейн:
— Желания оставались неисполненными. Лишь разбитые надежды и бедствия приходили... Для человечества боги стали теми кто несет погибель.
Я не нашлась, что ответить — настолько неожиданной была эта мысль.
Зейн:
— Мы не можем больше оставаться здесь. Нам нужно идти. Сейчас.
Он снова взял меня за руку, но на этот раз сжал её крепче, почти до боли. В тот же миг тонкие трубки на панелях исчезли, а на их месте один за другим вспыхнули изображения кристаллов неземной красоты. Мы видели, как люди, ослеплённые их сиянием, игнорировали все предупреждения и предавались ликованию.
Картины на панелях продолжали сменяться, показывая, как человечество одержимо преследует «принципы», непосильные для мира, что должен их поддерживать. И чем яростнее становилась эта погоня, тем стремительнее мир катился к необратимому разрушению. С неумолимой ясностью разворачивалась череда катастроф и человеческих страданий.
Тогда, не зная, к кому обратиться, люди вспомнили о древних богах. Одни собирались в гневе, чтобы возложить на них вину. Другие — в скорби, чтобы смиренной молитвой вымолить прощение. День за днём это сооружение окружала толпа, отчаянно взывающая к небу.
Но когда пришла великая метель, наступило прозрение: божественной защиты больше не будет. Они развернулись и ушли, и их шаги медленно растворились в снегу, что шёл без перерыва, словно предвестник конца.
И тогда на экране возникло моё лицо. Пусть я и узнала о своей прошлой судьбе в Вечной Погибели, вид собственного лика здесь, сейчас, снова сбил меня с толку. Я не стала спрашивать Зейна об этом. Моя прежняя «смерть» — это воспоминание, которое он никогда не захочет пережить снова. Пусть же оно останется погребённым в этой гробнице. Достигнув конца коридора, я чувствовала, словно прочла всю жизнь этого мира.
Дверь, ведущая наверх, возникла перед нами внезапно. Если верить прошлому, это место когда-то было средоточием мировой славы, но теперь от него остался лишь одинокий утёс, нависающий над безмолвными руинами.
Мы вышли наружу — и леденящий ветер с густым снегом впились мне в кожу. И я наконец увидела.
Пейзаж был высечен из тишины и льда. Из земли, будто отчаянные, борющиеся руки мертвецов, торчали почерневшие, искореженные остовы былых строений. Они пронзали саван из инея и снега, тянулись к небу в немом крике. Заходящее солнце тщетно пыталось окутать эту гибель тёплыми тонами — свет угасал, не в силах прогреть окоченевший мир, застывший в мёртвом, всепоглощающем безмолвии.
Эссельт:
— Это то, что происходит с миром, свернувшим с пути естественного порядка...?
Зейн:
— Да. Пейзаж здесь тоже когда-то был прекрасен.
Эссельт:
— С того момента, как люди избрали истины, нарушающие естественный порядок, их судьба была предрешена. Что есть защита, что — разрушение? Если отбросить эти ярлыки, что мы на себя навесили... Даже боги могут лишь следовать тому, что предписано законами мироздания. Не более того.
Дрожь под ногами не утихала, но в одно мгновение я перенеслась вместе с Зейном обратно в Божественную Башню. Туда, что мы когда-то защищали. К водам двух рек, что питали живительной силой саму душу Ниавы.
Я вспомнила, как огромное солнце мягко опускалось к горизонту, а сухой вечерний ветер доносил сладкий аромат фиников и далёкие песни у городских ворот.
Зейн:
— Я предусмотрел все возможные сценарии, однако он пересек ту грань, за которой нарушение естественного порядка становится необратимым.
Его спокойный голос вернул меня к реальности.
Зейн:
— У меня нет никаких сожалений. Но в этом нарушенном равновесии осталась одна-единственная переменная.
Эссельт:
— Что это…
Вместе с яростной дрожью под ногами появился массивный магический круг, не похожий ни на что, виденное мной прежде.
Зейн:
— Это последняя точка связи между Ниавой и этим миром.
Огромный Золотой Аэнзу с трудом вырвался из этого странного магического круга. Чёрные кристаллы покрывали все его тело.
Эссельт:
— Это не Золотой Аэнзу. Это чудовище, похожее на то, что было у истока реки!
Зейн:
— Осторожно!
Массивный длинный лук возник в руках Зейна, и я тоже подняла руку, чтобы призвать своё оружие. Едва он натянул тетиву, как мой чёрный меч превратился в его стрелу. Золотой свет рассек воздух, устремляясь к чудовищу.
Зейн:
— Несовершенный порядок не исправить. Лишь полное уничтожение станет искуплением.
С гигантским птицеобразным существом рухнуло вниз и облако чёрной энергии. Его фрагменты медленно дрейфовали в воздухе, словно пепел от сожжённого мира, готовый погребсти под собой последние следы прошлого. А внизу нарастали толчки и грохот, превращаясь во всё сокрушающую рябь, что принялась разламывать это сооружение изнутри.
Эссельт:
— Зейн, это... конец?
Зейн:
— Да…
Едкий металлический запах наполнил мои ноздри, когда передо мной возникала запачканная кровью фигура Зейна. Шпиль Аэнгру активировался в его руках, и знакомый золотой магический круг появился под нашими ногами.
Зейн:
— Иди. Это твой последний шанс...
Эссельт:
— Ты говоришь мне вернуться в Ниаву — одной? Зейн, ты лжец… Ты с самого начала не планировал уходить со мной.
Зейн:
— Ты была права, Эссельт, по крайней мере, в одном. Я несу гибель — это всё, что я умею. Созидание... мне никогда не было подвластно. Сейчас проход открыт. Этот мир больше не осквернит Ниаву и не увлечёт её в пропасть. Отныне твой мир будет существовать в мире, как и подобает звезде во вселенной. А семя... семя будет ждать. Ждать, пока не найдёт почву, чтобы прорасти и расцвести.
В этот миг я, казалось, наконец поняла.
Эссельт:
— Зейн, я — та переменная, о которой ты говорил, да?
Зейн:
— Если быть точнее... это моё эгоистичное желание.
Если у Бога и есть эгоистичные желания… Тогда Он, должно быть, хочет, чтобы Его возлюбленная жила.
Силы покидали Зейна прямо на моих глазах. Он дрожал, его ноги подкашивались, дыхание стало рваным и хриплым. На бледном лбу выступили капли пота. Он был смертельно ранен, и я чувствовала — его дар исцеления больше не сработает. В его глазах читалась хрупкая человеческая смертность, которой я никогда раньше не видела. Инстинктивно я шагнула вперед, руки сами потянулись к нему. Собрав всю свою волю, я направила сил туда, где это было нужнее всего — на кровавую рану, зияющую на его животе.
Его рана исчезла, будто её и не было. Однако самочувствие Зейна ничуть не улучшилось — его силы продолжали уходить, словно вода сквозь пальцы.
Зейн:
— Мои силы... почти иссякли… К счастью... Да, пожалуй, у нас ещё есть время... чтобы посмотреть на этот закат.
Не в силах сдержать нахлынувшие эмоции, я прижалась к его груди. Слезы текли из моих глаз, но мне было уже все равно, что в этот момент я могу показаться слабой. Всё моё существо рвалось к нему, в его объятия. Мне так хотелось высказать всю нежность, что таилась в моем сердце, но от осознания, что я так поздно приняла свои чувства, сердце изнывало от боли.
Я подняла взгляд, и сквозь пелену слёз увидела закат. Багровое солнце медленно тонуло в горизонте, окрашивая небо в траурные тона. Это был наш последний закат, и он угасал так же неотвратимо, как и наше счастье.
Эссельт:
— Так вот как выглядит последний закат этого мира.
В краткий миг внезапной тишины, когда затих ветер и небо озарилось алым заревом, на мою ладонь опустилась снежинка. Её совершенная, мимолётная красота была безмолвным воплощением того, как мало времени у нас осталось.
Зейн:
— М-хм... она очень красива. Но мне следует... отослать тебя отсюда как можно скорее…
Не успел Зейн договорить, как мир содрогнулся в очередной агонии. Площадка, на которой мы укрылись, с оглушительным грохотом начала рушиться. Опора ушла у меня из-под ног, и я, потеряв равновесие, рухнула в зияющую пропасть. Почти следом за мной бросился Зейн, отчаянно протягивая руку сквозь клубы пыли и обломков.
Зейн:
— Дай мне свою руку!
В миг, рожденный в промежутке между ударами сердца, наши пальцы сплелись в едином порыве. Он с силой притянул меня к себе, и в этом жесте была вся его страсть, его отчаянная жажда спасти меня любой ценой. Но я выбрала иной путь. На этот раз спасителем буду я. И моя ставка — это я вся, без остатка.
Эссельт:
— Даже если это будет стоить мне всего, на этот раз я буду тем, кто защитит тебя.
Пока я произносила эти слова, границы моей души растворились, и вся моя воля, вся моя жизнь устремилась к нему светящейся рекой. Когда-то он поклялся исполнить любое моё желание. И сейчас, в зыбком пространстве между жизнью и смертью, я загадала его — единственное, сокровенное: его дыхание, его сердцебиение, его завтра.
Мир рассыпался во тьме. А когда пыть разрушенного здания осела, мы уже лежали на промёрзшей земле.
Моё тело стало чужим, бесчувственным. Мир угас, потерял краски и формы, оставив мне лишь одно — его лицо. И я застыла, глядя, как по этим дорогим чертам струятся слезы.
Зейн:
— Ты отдала мне всю свою силу...
Эссельт:
— Ты уже отдал мне гораздо больше…
О, как много оказалось у меня несбывшихся желаний… таких простых, таких земных. Коснуться его щеки, высушить его слезы… Но силы покидали меня. Едва я протянула руку к его лицу, как тело сковали ледяные оковы. Не было боли — лишь один страх, пронзительный и острый: не успеть запечатлеть в сердце каждую его черту, что была мне так дорога.
Зейн:
— Эссельт!
Его глаза... В них отразилась вся боль мира, и я не в силах была вынести её тяжесть. Позволь же мне, в этот последний миг, моё самое эгоистичное желание... Пусть судьба, жестокая и слепая, сохранит его для меня. До лучших времён. До тех пор, пока...
Эссельт:
— Наши судьбы ещё не раз переплетутся. Как бы мне хотелось, чтобы наша следующая встреча была совершенной.
Зейн:
— Твоё желание... Твоё желание сбудется. Не покидай меня.
Мир погас. И на краю его, где воют самые лютые ветра и свирепствуют вечные вьюги, одинокая фигура в отчаянии прижимала к груди ту, что стала для него вселенной. Но её лик, прекрасный и безмолвный, навеки скован льдом.
Зейн:
— Прежде чем снег перестанет… Я буду ждать нашей встречи.
***
Когда последний луч солнца скользнул над замёрзшими водами рек-близнецов, никто не видел, как тёмно-лазоревая глазурь городских стен осыпалась в вихрях времени, как рассыпались в прах глиняные таблички, хранившие память о былом величии. Не осталось больше благочестивых душ, что воспевали бы могущественное имя богини, не было никого, кто услышал бы слова любви, что она когда-то прошептала в сокрытые уголки вселенной.
Сверху спускалась чистейшая белизна, укутывая собой каждый звук и каждое дыхание жизни. Та, что некогда была богиней, погрузилась в безмолвие, длящееся дольше самой смерти. В холоде и тишине Она ждала новой встречи с возлюбленным.
В конце длинной лестницы башни, Шпиль Аэнгру изверг ослепительное сияние, и тот свет мгновенно поглотил обитель богини. Божественная Башня разрушилась и стала одной из бесчисленных «золотых нитей» внутри Шпиля Аэнгру. Одинокое божество шагнуло в вечность, вновь став безмолвным стражем. Но прежде, чем белизна заполнила Его взор, Он в последний раз обернулся посмотреть на этот мир.
Золотой Аэнзу расправил крылья, и его сияющие перья, кружась в ветре и снегу, стали прозрачными, словно лёд.
Фрактальная библиотека.
Началось обычное утро. Сонный хранитель, зевая, распахнул ветхие двери Библиотеки — и вздрогнул, пронзенный просочившимся сквозь щель холодным ветром.
Хранитель:
— Брр... Как же холодно.
Поправив воротник, хранитель быстро перевернул табличку на «ОТКРЫТО».
Хранитель:
— Хм? Откуда это здесь?
Он поднял старую книгу, каким-то образом оказавшуюся на полу, смахнул пыль с потрепанной обложки и вернул ее на полку. Звук шагов затих, и в Библиотеке вновь воцарилась тишина. Призрачный утренний свет ложился на подоконник и касался аккуратных рядов корешков. На одном из них, словно тающая мысль, бесшумно исчезала снежинка.
Вольный перевод мифа Zayne: Sacred Chapter | Love and Deepspace.
Перечень глав:
Глава 9.