В предыдущей серии:
Подъем проиграли в два часа утра, а четыре часа утра застали нас уже в седлах, следующими за нашими проводниками - дружественными Делаварами. Направление марша вело вверх по долине и почти сухому руслу какой-то маленькой речки. Делавары надеялись, что мы сможем найти место, где Индейцы разбивали свой ночной лагерь, следуя вверх по этому потоку, но с этим нам не повезло. След становился все более трудноразличимым и, наконец, полностью потерялся на какой-то бесплодной пустоши, которую мы в тот момент пересекали. И словно чтобы еще больше усилить наше уныние, поток в русле был уже полностью пересохшим, и наши проводники не были уверены, что воду можно будет найти в течение одного дня в каком-либо направлении кроме того, с которого мы пришли. Поэтому нам пришлось совершить контр-марш по собственным следам, с точки в тринадцати милях от пункта из которого мы вышли утром до того места, где неуверенный поток, в долине которого мы находились, еще давал достаточно воды для наших нужд...
Продолжаем:
Здесь я хочу поведать об одной сугубо личной истории, которая чуть не стоила мне жизни. Покидая наш лагерь тем утром, я почувствовал, что в какой-то мере доволен тем, что Индейцы, пробывшие в движении как минимум часть предыдущей ночи, находились на расстоянии многих миль впереди нас и, таким образом, не было ни опасности ни самой вероятности пересечься с ними возле нашей колонны. Мы тогда находились в великолепных охотничьих угодьях, и во все стороны от нас в изобилии попадались бизоны, антилопы и прочая, более мелкая, дичь. Будучи заядлым охотником, я, тем не менее, до того момента еще никогда не охотился на бизонов, и соответственно, меня переполняло желание испытать азарт такой охоты. И у меня было несколько превосходных английских борзых, чью прыть я хотел проверить в соревновании со скоростью антилоп, называемых, - и я тоже в это верю, - самыми проворными из всех животных.
Подо мной был превосходный, рослый, породистый конь. Прихватив с собой только одного человека, старшего горниста (англ. the chief bugler), и подозвав своих собак, я, как только рассвело, галопом погнал впереди колонны, собираясь устроить погоню за одной из антилоп, пасшихся на расстоянии примерно в пару миль от нас. С готовностью признаю, что эта выходка была продиктована порывом безрассудства. Несколько минут бодрого галопа доставили меня достаточно близко к выбранной антилопе, рядом с которой паслась еще дюжина или больше, чтобы собаки заметили их. И тут началась погоня, в направлении, выбранном антилопой и ведущем в сторону от моей команды.
Срезая углы, я сумел удержать картину этой волнительной погони в поле зрения до тех пор, пока не стало ясно, что антилопе не грозила опасность быть настигнутой собаками, которые через некоторое время выдохлись от недостатка тренировки. Успешно их подозвав, я собрался возвращаться к колонне. Конь старшего горниста, который не мог похвастаться благородством кровей, отстал уже вскоре после начала погони, и его всадник принял благоразумное решение воссоединиться с командой, так что я был здесь один. Я как раз пытался определить, насколько далеко я отъехал от своих солдат, когда заметил темный силуэт огромного животного, пасшегося примерно в миле от меня. До этого я никогда не видел бизонов в дикой природе, и тем не менее, сразу понял не только то, что это бизон, но и то, что он именно огромный. И это был мой шанс. Удачно подвергнувшийся овраг позволял мне приблизиться незамеченным к моему новому объекту охоты чуть ли на расстояние пистолетного выстрела. Подозвав собак, я медленно проехал по оврагу, давая моему коню возможность собраться с силами перед новой гонкой. Выехав из оврага, я был все еще в нескольких сотнях ярдов от бизона, который обнаружил меня почти в тот же момент и ударился в бегство так быстро, как только позволяли его ноги. Будь мой конь свежим, погоня была бы недолгой, но предыдущий забег все еще давал о себе знать. Сильнейшее возбуждение помешало мне запомнить, как долго мы его преследовали и насколько быстро мчались, но помню, что даже собаки остались далеко позади к моменту, когда наконец мой верный скакун нагнал бизона и мы оказались рядом с ним, сбоку. Возможно просто потому, что это был первый бизон которого я видел, но тем не менее, у меня осталось уверенное ощущение, что из всех сотен тысяч бизонов, которых я повидал с тех пор, ни один не мог бы сравниться с ним ни вширь ни по внушительности роста. Мой конь был средних размеров, и бизон возвышался в сравнении с ним как башня. Револьвер я держал в руке с момента начала погони. Несколько раз приставлял его дуло к шерстистой туше гигантского зверя, от размеров которого меня переполняли волнение и восторг, и каждый раз отводил его, словно пытаясь продлить наслаждение погоней. Это была гонка не на жизнь а насмерть, однако победитель и награда оказались не теми, кем представлялись воображению. Мы все еще неслись по пружинистому дерну, порода и закалка моего коня отчетливо являли свое превосходство над теми, что были отпущены огромному зверю, скакавшему рядом с ним, изо всех сил пытаясь не уступать. Так мы неслись, милю за милей, пока, наконец, скорость и преодоленное расстояние не начали заметно сказываться на бизоне, чей вывалившийся язык и тяжелое дыхание выдавали его отчаянное положение. Собираясь завершить погоню и уложить, наконец, свою добычу, я снова поднес дуло револьвера к телу бизона, и в этот момент он, словно предугадав мое намерение и сообразив, что бегством не спасется, внезапно вознамерился драться и сразу же резко развернулся, как это умеют делать только бизоны, и попытался боднуть моего коня. Это движение было настолько внезапным, и настолько же внезапным было соответствующее движение увильнувшего от атаки коня, что мне, чтобы не потерять контроль над поводьями, пришлось торопливо отдернуть на себя руку с револьером, чтобы помочь ей второй руке.
К несчастью, в момент когда я это сделал, мой палец, в суматохе момента, непроизвольно надавил на спусковой крючок, вслед за чем последовал выстрел, отправивший фатальную пулю прямиком в мозг благородного животного, на котором я скакал. Несшееся на полной скорости, оно умерло прямо посреди прыжка. Сам я, избавившись от стремян быстрей, чем успел об этом подумать, в следующий миг уже кубарем летел куда-то вперед через голову коня. Моей единственной мыслью, по ходу того как я стремительно проделывал указанную траекторию названным способом и в момент, когда приземлялся на terram firmam (прим. перев.: лат. на твердую землю) была: "Что этот бизон сейчас со мной сделает?". Но, бизона, хотя его первым порывом было наброситься на меня, вероятно настигло изумление видом невольно проделанной мной странной процедуры. Или это, или даже нечто вроде сочувствия к абсолютной беспомощности моего положения, побудило его изменить направление своего рывка и ускакать, оставив меня один на один с моими собственными горькими размышлениями.
Опасность ситуации, в которую я сам себя невольно загнал, моментально отобразилась перед моим внутренним взором, в резком рельефе. Даже в более обычных обстоятельствах гибель моего коня стала бы достаточно серьезным испытанием. Я уже успел сильно к нему привязаться, на тот момент он был моим боевым конем уже в течение изрядной части года, и тем не менее, теперь я почти не думал о его смерти, не считая мыслей о ее последствиях. Я был один, в сердце индейских земель, зная о том, что где-то поблизости находяся воинственные индейцы. Я не был знаком с местностью. Как далеко от колонны и в каком направлении от нее я находился, мне было неизвестно, и выяснить это было уже не представлялось возможным. В горячке погони за бизоном все соображения рассудка окончательно вылетели у меня из головы. В любой момент меня могли внезапно атаковать индейцы. А моя команда, возможно, еще в течении нескольких часов не обратила бы внимания на мое отсутствие. Прибежали две из моих собак и, молча посмотрев сначала на мертвого коня, а затем на меня, казалось, озадачились вопросом о причинах этой непонятной ситуации. Инстинкт словно подсказывал им, что мы были на грани беды. И пока я определялся с тем, что теперь делать, собаки забеспокоились, жалобно завыли и, казалось, всем своим видом выражали желание побыстрей убраться отсюда. В этом желании я был с ними заодно, однако куда именно следовало направиться? Я приметил, что они то и дело поглядывают в одном и том же направлении, принял это за подсказку, бросил прощальный взгляд на коня и, зажав в каждой руке по револьверу, отправился в свой лишенный определенности путь. Все время, пока труп моего коня можно было разглядеть на горизонте, я то и дело сверялся с ним как с ориентиром и, таким образом, сохранял строгость направления. Вскоре, однако, этот ресурс был исчерпан, и я переключился на пучки растительности, бизоньи черепа и любые два различимых объекта, которые я мог наметить на векторе своего движения. Мои глаза постоянно обозревали горизонт, каждый момент ожидая, с полным на то основанием, что меня обнаружат Индейцы.
Таким образом я прошел, кажется, мили три или четыре, когда заметил вдали столб поднимавшейся пыли. Торопливое исследование увиденного вскоре убедило меня в том, что причиной поднятия пыли была одна из трех: белые люди, Индейцы, или бизоны. Два к одному в мою пользу, при любом раскладе. Выбрав овраг, по которому я мог уползти незамеченным, в случае если бы приближавшаяся группа оказалась Индейцами, я подозвал к себе собак, и постарался укрыться настолько хорошо, насколько это было возможно, и стал ожидать развития событий. Объект моей тревожной озабоченности был еще на расстоянии нескольких миль. И что бы это ни было, оно приближалось ко мне, что недвусмысленно следовало из визуально наблюдавшегося увеличения колонн поднятой пыли. К счастью, через плечо у меня висела подзорная труба, и если это были Индейцы, я мог обнаружить их до того, как ни обнаружили бы меня. Вскоре я смог различить головы беспорядочной группы скачущих всадников. Это открытие вычеркнуло вероятность того, что это были бизоны и упростило вопрос до "белые или Индейцы". Даже во время войны мне еще не приходилось наблюдать за вражеской батареей или приближающейся колонной с такой беспокойной настороженностью, как сейчас, при каждом взгляде на эту приближавшуюся группу всадников. Еще долго мне не удавалось разглядеть ничего определенного, но затем мой глаз засек объект высоко над головами приближавшихся всадников, который безошибочно указал мне на то, что приближаются друзья. Это был кавалерийский гвидон (прим. перев.: длинный раздвоенный флажок подразделения кавалерии), и никогда я еще так не радовался при виде "звездно-полосатого". Мои товарищи сильно удивились, увидев меня сидящим на земле и без лошади. Но несколько слов объяснили всё. Одно из подразделений, руководствуясь моими инструкциями, разыскало мою лошадь и вернулось с седлом и прочим снаряжением. Новая лошадь, и "Ричард снова был самим собой", плюс немного ценного жизненного опыта и минус одна ценная лошадь.
Продолжение следует (следующий выпуск - Риггс, доделываю), как всегда - буду благодарен за указания на недостатки текста перевода до того, как сам их обнаружу ...