Ага, вот, вот оно!
Свет экрана ноутбука бил в лицо холодным, безжизненным огнём, выхватывая из полумрака комнаты дрожащие пальцы Марины, замершие над тачпадом. За окном в сорок с небольшим лет насильно выученного спокойствия выл ветер. Он прилетел с северо-востока, сухой, злой, рвал молодые листья на абрикосах, швырял пыль в окна и гудел в трубах так, словно весь Краснодар превратился в гигантский орган, играющий реквием по уходящему лету. А может, и не по лету вовсе.
На экране был открыт файл. Не переписка, не постыдный чат с любовницей, не порнография. Хуже. Сухой, выверенный до последней запятой договор купли-продажи. Объект: земельный участок с садовым домом по адресу... Её адрес. Адрес дачи под Горячим Ключом, которую оставили ей родители. А в графе «Покупатель» стояла совершенно незнакомая фамилия. Цена была смехотворной, унизительной. А рядом, в соседней папке с невинным названием «Планы», лежали два билета. Краснодар — Сочи. На завтра. На имя Константина и некой Оксаны Витальевны. Той самой, с фамилией из договора.
Марина медленно откинулась на спинку кресла. Ветер за окном на мгновение стих, и стало слышно, как гудит холодильник и как бешено колотится её собственное сердце. Она не закричала, не заплакала. Просто смотрела на экран, и картинки последних месяцев начали складываться в уродливую, но до жути логичную мозаику. Ретроспектива, как в тех романах, что она так любила читать, устроившись на старом диване той самой дачи. Только её роман оказался дешёвым детективом с предсказуемым финалом.
***
Всего полгода назад Константин был другим. Он ворвался в её размеренную жизнь сорокадвухлетней женщины, успешного парикмахера со своей клиентурой, взрослого сына и устоявшихся привычек, как этот же летний ветер, но только тёплый, пахнущий цветущей акацией и обещаниями. Он был инженером-строителем, говорил красиво и по делу, смотрел с восхищением.
— Ты не просто стрижёшь, ты скульптор, — говорил он, наблюдая, как она работает. — У тебя руки художника.
Марине, привыкшей, что её труд воспринимают как нечто само собой разумеющееся, было лестно. Она держала небольшую, но уютную парикмахерскую на два кресла в центре Краснодара, почти на Красной. Клиентки записывались за месяц, ценили не только за идеальное каре или сложный блонд, но и за умение слушать. Её кресло было местом силы, почти исповедальней. Здесь обсуждали неверных мужей, успехи детей, ипотеки и новые диеты. Марина слушала, кивала, сочувствовала и делала свою работу. Она создавала порядок на головах, пока в жизни её клиенток царил хаос.
Константин, казалось, ценил этот её маленький мир. Он с интересом расспрашивал о капризной клиентке, которой вечно не нравился оттенок, или о новой партии итальянской краски. Он привозил ей обеды прямо в салон — контейнеры с гречкой и куриной грудкой, потому что «ты же вечно на кофе и бутербродах».
С её сыном, семнадцатилетним Евгением, он тоже нашёл общий язык. Обсуждал с ним новые видеокарты, смеялся над мемами, которые Женя ему показывал.
— Нормальный мужик, мам, — вынес вердикт сын после пары месяцев их знакомства. — Не душный.
Идиллия достигла пика весной, когда они впервые поехали на её дачу. Небольшой кирпичный домик, утопающий в вишнях и черешнях, старая яблоня, под которой её отец когда-то мастерил скворечники. Константин был в восторге. Он сам чинил прохудившуюся крышу веранды, косил траву, жарил шашлыки, от которых по всему дачному посёлку плыл умопомрачительный запах.
— Это же рай, — говорил он, лежа в гамаке и глядя сквозь листву на высокое южное небо. — Настоящее родовое гнездо. Его беречь надо.
Тогда, в том гамаке, он и сделал ей предложение. Просто и буднично, протянув коробочку с тонким золотым колечком. Марина, никогда не мечтавшая о втором браке после неудачного первого, растерялась, но сказала «да». Ей казалось, что в её сорок два жизнь только начинается.
А потом что-то сломалось. Тихо, почти незаметно.
Сначала он стал слушать какие-то подкасты. Всегда в наушниках, с напряжённым, сосредоточенным лицом. На вопросы отвечал уклончиво: «По саморазвитию. Финансовая грамотность, психология успеха». Изменилась его речь. Пропали слова «художник» и «скульптор». Появились «активы», «пассивы», «оптимизация ресурсов».
Однажды вечером, когда она вернулась с работы уставшая, пахнущая лаком и профессиональным шампунем, он встретил её странным взглядом.
— Марин, а ты не думала масштабироваться? — спросил он вместо привычного «Как день?».
— В смысле? — не поняла она, стягивая туфли.
— Ну, твой салон. Это же… мелкий бизнес. Почти самозанятость. Ты вкладываешь всё своё время, а выхлоп какой? Надо нанимать мастеров, открывать сеть. Делегировать. Создавать систему, которая работает на тебя, а не ты на неё.
— Костя, мне нравится работать самой. Я люблю своих клиенток, люблю сам процесс.
Он вздохнул с таким видом, будто она сказала несусветную глупость.
— Это психология бедности, понимаешь? Ты меняешь своё время на деньги. Самый неэффективный ресурс. Ты должна создавать капитал.
Это был первый звоночек. Марина тогда списала всё на новомодные увлечения. Мало ли тренингов личностного роста развелось. Но потом стало хуже.
Он начал критиковать её расходы. «Зачем тебе очередная книга? В интернете всё бесплатно можно найти». Это ударило больнее всего. Чтение было её отдушиной, её личным пространством. Она могла после тяжёлого дня, когда руки гудели от ножниц, а спина ныла, уйти с головой в мир Дины Рубиной или Людмилы Улицкой, и это было лучше любого спа. Книги для неё не были просто бумагой, они были собеседниками, друзьями, спасением от суеты.
— В книгах опыт, Костя. Чужие жизни, чужие ошибки. Это концентрат мудрости, — пыталась объяснить она.
— Концентрат пыли на полках, — отрезал он. — Неликвидный актив.
Следующим под удар попал Женя.
— Ему скоро восемнадцать, а он всё в свои игрушки играет. Надо о будущем думать. Какой-то колледж программирования… Это всё нестабильно. Пусть идёт на стройку, я его пристрою. Мужскую профессию получит, руками научится работать.
— Он не хочет руками, он головой хочет. И у него получается, — заступалась Марина. — У него свой путь.
— Путь к нищете, — цедил Константин. — Я знаю, как надо. Мужчина должен быть добытчиком, опорой. А из него растёт очередной «айтишник» на смузи.
Женя, подслушавший этот разговор, вечером пришёл к ней в комнату. Он уже был выше неё на полголовы, широкоплечий, но в глазах ещё стояла подростковая растерянность.
— Мам, а Костя этот… он случайно не из этих, которые про «альфа-самцов» и «омега-куколдов» смотрят? У него лексикон очень похож. Перечитал каких-то пабликов про то, как «поставить женщину на место».
— Жень, не говори глупостей.
— Я не говорю, я спрашиваю, — пожал плечами сын. — Просто он раньше нормальный был, а сейчас как будто методичку цитирует. Ты поосторожнее с ним.
Марина отмахнулась, но слова сына занозой застряли в сознании. Она стала прислушиваться. И ужаснулась. Весь его прежний шарм, вся его лёгкость испарились. Остался набор жёстких, чужих формулировок. Он говорил о женщинах как о «ресурсе», о семье как о «проекте». Он начал поучать её, как одеваться («слишком ярко, несолидно»), как разговаривать с клиентками («не надо с ними дружить, держи дистанцию, ты — услуга, они — деньги»), как вести бюджет («всё должно быть под моим контролем, я лучше разбираюсь в финансах»).
Однажды он пришёл домой особенно воодушевлённый. Бросил папку на стол и провозгласил:
— Я тут подумал. У нас есть неэффективно используемый актив.
Марина, проверявшая Женины уроки, подняла голову.
— Это ты о чём? О моём коте?
— Я о даче, — не оценив иронии, сказал он. — Она просто стоит. Мы там бываем по выходным. Это мёртвый капитал.
Сердце у Марины неприятно ёкнуло.
— И что ты предлагаешь?
— Есть отличная идея. Давай её переоформим. На детей. На Женю. Ну, и на наших будущих, когда появятся. Это будет их стартовый капитал. И с точки зрения налогов выгодно. И вообще, это правильно, когда собственность защищена, оформлена на следующее поколение.
Он говорил быстро, убедительно, глядя ей прямо в глаза. И в этот момент Марина впервые почувствовала не просто раздражение, а страх. Ледяной, липкий. Его слова звучали правильно, логично, заботливо. Но что-то в его горящих глазах, в излишней напористости, в самой этой идее было фальшивым. Дача была её. Её память, её крепость. Место, где она была не парикмахером, не матерью, не невестой, а просто Мариной. Отдать её, даже переоформить — значило отдать часть себя.
— Костя, я не хочу, — сказала она тихо, но твёрдо. — Это память о родителях. И Жене она достанется, когда придёт время. Но сейчас я не готова ни к каким переоформлениям.
Его лицо изменилось. Маска доброжелательности сползла, обнажив злое, обиженное недоумение.
— То есть, ты мне не доверяешь? — спросил он, и в голосе зазвенел металл.
— Дело не в доверии. Дело в том, что это моё решение.
— Твоё? — он усмехнулся. — Мы скоро будем семьёй. У нас не должно быть «твоего» и «моего». Должно быть «наше». Я забочусь о нашем будущем, о будущем тво-его же сына, а ты упираешься, как…
Он не договорил, но Марина поняла. Как упрямая, глупая баба.
— Я не хочу это обсуждать, — она встала, давая понять, что разговор окончен.
В тот вечер он впервые стукнул кулаком по столу. Несильно, но демонстративно.
— Я сказал, мы это обсудим! Я мужчина в этом доме, и я решаю, как нам управлять нашими финансами!
— В этом доме двое взрослых людей, Константин, — её голос не дрогнул, хотя внутри всё похолодело. — И этот дом, кстати, тоже мой. И дача моя. И если ты собираешься здесь быть мужчиной, то начни с уважения к женщине, которая тебя в этот дом пустила.
Он замолчал, глядя на неё с ненавистью. Той ночью он спал на диване в гостиной. А на следующий день был шёлковым. Извинялся, говорил, что вспылил, что эти подкасты ему голову задурили, что он просто хочет как лучше для них всех. Марина хотела верить. Очень хотела. Она почти поверила.
Но зерно сомнения, посеянное сыном и взращённое этой ссорой, уже дало ростки. Она начала замечать мелочи. Как он прячет экран телефона, когда ей приходит смс. Как быстро закрывает ноутбук, когда она входит в комнату. Он говорил, что готовит большой проект, что это коммерческая тайна.
Два дня назад к ней в кресло села Жанна, её сестра. Жанна работала риелтором, была женщиной резкой, как звук лопнувшей струны, и циничной, как старый врач.
— Шо, Марин, всё воркуете со своим инженером? — спросила она, привычно «гэкая» на южный манер. — Гляди, чтоб он тебе лапши на уши не навешал. Ушлый он у тебя какой-то стал.
— Жан, не начинай.
— А я и не начинаю. Я заканчиваю. У меня на той неделе сделка была. По даче в твоём районе. Продавал один хмырь, так торопился, так цену сбил, шо покупатель обалдел. А потом выяснилось, что дача-то на жене, а он её по липовой доверенности толкнуть хотел, пока та в отъезде. Чуть не влипли. Я к чему говорю — мужики сейчас пошли… продуманные. Особенно те, которые начитаются в интернетах, как «управлять активами». Проверяй своего орла.
Марина тогда отшутилась, но слова сестры упали на подготовленную почву.
И вот сегодня вечером Константин сказал, что поедет к другу на ночь, помочь с машиной. Марина кивнула. Но когда он ушёл, её потянуло к его ноутбуку, оставленному на столе. Пароль она знала — дата их знакомства. Иронично. Она не искала переписку с любовницей. Она искала подтверждение своим худшим страхам. Она искала что-то про дачу.
И нашла.
***
Ветер за окном стих так же внезапно, как и начался. В наступившей тишине щелчок замка в прихожей прозвучал как выстрел. Марина не пошевелилась. Она просто сидела в кресле, глядя на тёмный экран. Ноутбук она закрыла.
Вошёл Константин. Увидев её, замер.
— Ты чего не спишь?
— Ждала тебя, — её голос был ровным, безэмоциональным. Таким голосом она говорила клиентке, что сожжённые волосы уже не восстановить, только стричь.
— А… — он замялся, снимая куртку. — А я вот, с машиной Серёгиной провозились. Еле завели.
Он врал и знал, что она это знает. Воздух в комнате стал плотным, тяжёлым.
— Костя, — сказала она всё тем же спокойным голосом. — Завтра утром ты соберёшь свои вещи и уйдёшь.
Он застыл на полпути к шкафу. Медленно повернулся. На его лице была смесь удивления и гнева.
— Что? Ты в своём уме? Что случилось?
— Случилось то, что я не хочу больше видеть тебя в своём доме.
— Это из-за той ссоры? Марин, я же извинился! Я был неправ, я погорячился! Ну хочешь, забудь про эту дачу, пусть стоит себе, пылится!
Он попытался подойти, обнять, но она выставила руку.
— Не трогай меня.
Его лицо снова окаменело. Знакомая трансформация.
— Я не понимаю. Что за истерики на пустом месте? Это ПМС у тебя, что ли? Я прихожу домой уставший, а ты мне тут сцены устраиваешь. Может, тебе к врачу сходить, гормоны проверить? В твоём возрасте это бывает.
Обесценивание. Глава из его методички. Марина горько усмехнулась.
— Мой возраст и мои гормоны в полном порядке, Владимир Александрович, — она впервые назвала его по имени-отчеству, как чужого, как назойливого представителя какой-нибудь конторы. — А вот ваша порядочность, кажется, дала сбой.
— Какая ещё порядочность? О чём ты вообще?
Она молча встала, подошла к столу, открыла ноутбук и развернула его экраном к нему. Договор. Билеты.
Он смотрел на экран несколько секунд. Лицо его стало белым, потом пошло красными пятнами.
— Это… это не то, что ты думаешь! — выпалил он. — Это просто… проект! Черновик! Я просто просчитывал варианты!
— Варианты побега с любовницей после продажи моего дома? — уточнила Марина ледяным тоном. — Интересный проект. Масштабный. Ты же любишь масштабы.
— Какая любовница? Оксана — это партнёр! Бизнес-партнёр!
— Партнёр, с которым ты летишь в Сочи, продав мою дачу? Костя, не унижай себя ещё больше. И меня. Просто уходи.
И тут его прорвало. Это был не гнев обманутого мужчины, а ярость мелкого мошенника, которого поймали за руку.
— Да что ты о себе возомнила? — зашипел он. — Парикмахерша! Ножницами машешь, сплетни слушаешь, думаешь, жизнь поняла? Да я тебе глаза открывал! Я тебя тянул вверх, из твоего болота! Хотел из тебя человека сделать, а ты… курица необразованная! Вцепилась в свой курятник и дрожишь над ним! Да без меня ты так и сдохнешь в нищете, со своими книжками и стрижками! Я тебе шанс давал!
Он кричал, брызгая слюной. А Марина смотрела на него и не чувствовала ничего. Ни боли, ни обиды. Только брезгливую усталость. Словно наблюдала за неприятным, но уже неопасным насекомым под стеклом. Вся его «финансовая грамотность», вся «психология успеха» слетела, обнажив мелкую, завистливую и жадную душонку. Он не тянул её вверх. Он пытался забраться наверх по ней, а потом скинуть, как отработанный материал.
Когда он выдохся, в комнате повисла тишина.
— Ты всё сказал? — спросила она.
Он тяжело дышал, глядя на неё исподлобья.
— Собирай вещи. Ключи оставишь на тумбочке в прихожей.
Он ещё постоял мгновение, видимо, ожидая слёз, уговоров, скандала. Но она просто отвернулась и пошла в свою комнату. Это молчаливое презрение, это спокойствие сломало его окончательно. Он что-то злобно пробормотал, схватил куртку и выбежал из квартиры, хлопнув дверью так, что зазвенела посуда в шкафу.
Марина прошла на кухню. Налила себе стакан воды. Руки немного дрожали. Она подошла к окну. Ветер улёгся. Ночное небо над Краснодаром было чистым, усыпанным яркими южными звёздами. Город спал. В соседнем окне горел свет.
Она вернулась в комнату, подошла к книжному шкафу. Провела пальцами по корешкам. Они были как старые, верные друзья, которые никогда не предадут. Взяла с полки томик Чехова, открыла наугад. «Надо, господа, дело делать».
Она села в кресло, то самое, где час назад её мир рухнул. Но он не рухнул. Он просто очистился от лишнего. От фальши. Да, было горько. Горько от собственного доверия, от потраченного времени, от несбывшихся надежд. Но меланхолия эта была светлой. Как бывает после сильной грозы, когда воздух становится чистым и прозрачным, и дышится легко.
Из своей комнаты вышел заспанный Женя.
— Мам, чё за грохот был? Он ушёл?
— Ушёл, — кивнула Марина.
Сын подошёл, сел на подлокотник кресла, обнял её за плечи.
— Ну и хрен с ним. Я ж говорил, он какой-то мутный. Пойдём чай пить? С бергамотом.
Марина подняла на него глаза. Взрослый. Совсем взрослый. И умный. Умнее её. Она улыбнулась. Впервые за этот бесконечный вечер.
— Пойдём, — сказала она и закрыла книгу. — Чай — это сейчас хороший, ликвидный актив.