Липкий июльский вечер обволакивал Липецк, словно влажное полотенце. Дождь, начавшийся еще днем, не прекращался, барабаня по подоконнику навязчивый, меланхоличный ритм. Людмила смотрела на мокрый асфальт, на котором расплывались огни фонарей и фар, и чувствовала, как капли стучат не только по стеклу, но и где-то внутри нее, в самой груди. Велосипед, ее верный друг и спасение, сиротливо стоял в коридоре, его сверкающая рама казалась насмешкой над этим вечером, напрочь лишенным движения и свежего ветра.
На кухне тихо гудел холодильник и что-то бормотал включенный для фона телевизор. Евгений, ее муж, с увлечением читал что-то в планшете, изредка хмыкая. В соседней комнате возился Денис, их пятнадцатилетний сын, – судя по доносившимся обрывкам фраз, вел очередной стрим по какой-то замысловатой компьютерной игре. А в самой дальней комнате, в своем маленьком царстве, обитала мать Евгения, Тамара Игоревна, чье незримое присутствие ощущалось плотнее, чем влажность за окном.
Телефон в руке Людмилы вибрировал. Снова. Светлана.
«Люда, я так не могу. У меня дети, хозяйство. Я не железная. Давай ты сама займешься этими дурацкими стендами для ярмарки. Тебе же проще, ты человек организованный, все по полочкам».
Людмила сжала телефон так, что побелели костяшки пальцев. «Проще». Какое убийственно простое слово. Оно звучало почти так же, как коронная фраза ее свекрови, повторяемая годами с разной степенью укоризны: «Какая из тебя мать, если работаешь!». Эта фраза, как кислота, разъедала ее уверенность в себе, заставляя постоянно оправдываться за свою жизнь, за свой выбор, за свой диплом психолога, который Тамара Игоревна презрительно называла «бумажкой для разговоров». И теперь этот яд просочился в ее дружбу со Светланой, единственную, казалось бы, безопасную гавань.
Они дружили почти десять лет, с тех пор, как их сыновья пошли в первый класс. Светлана, классическая домохозяйка, посвятившая себя мужу, двум детям и созданию идеального быта, поначалу восхищалась Людмилой. «И как ты все успеваешь? И работа у тебя такая серьезная, и Дениска умница, и выглядишь всегда…». Но со временем восхищение сменилось чем-то другим. Едким, колючим. Особенно после того, как Людмила открыла свою частную практику и начала вести дорогие корпоративные тренинги. Ее доход позволил закрыть ипотеку и теперь практически в одиночку содержать всю семью, включая свекровь, которой «на старости лет не след мыкаться по съёмным углам».
– Опять Светка? – Евгений оторвался от планшета, заметив напряженное лицо жены. – Чё она там?
– Она «не железная», – глухо ответила Людмила. – Свалила на меня всю подготовку к школьной ярмарке.
– Ну, так и откажись. Делов-то, – пожал плечами муж. – Скажи, занята.
Людмила горько усмехнулась. «Скажи, занята». Если бы все было так просто. Отказ будет воспринят как доказательство ее «карьеризма» и пренебрежения «простыми материнскими обязанностями». Светлана разнесет это по всему родительскому чату, и Людмила снова станет объектом тихого осуждения – та самая «занятая», которой нет дела до школьной жизни ребенка. А ведь именно она, Людмила, просиживала ночи, помогая Денису с проектами, именно она часами говорила с ним о его страхах и мечтах, используя весь свой профессиональный арсенал, чтобы помочь сыну пройти сложный подростковый период. Но это было невидимым трудом. Это не испечь пирог и не связать шарф. Это нельзя сфотографировать и выложить в соцсеть с подписью #яжемать.
«Тебе же проще», – стучало в висках. Проще вставать в шесть утра, чтобы успеть проверить почту и набросать план тренинга. Проще ехать через весь Липецк на встречу с очередным выгоревшим топ-менеджером, который платит ей огромные деньги за то, чтобы она научила его не срываться на подчиненных. Проще возвращаться домой и выслушивать от свекрови лекцию о вреде полуфабрикатов, купленных по дороге, потому что на готовку полноценного ужина из трех блюд сил уже не осталось. Проще улыбаться, когда Тамара Игоревна, получив от нее деньги на новые сапоги, вздыхает: «Бедный мой Женечка, совсем его жена заездила, сам себе рубашку купить не может, все на семью». Хотя Евгений не работал уже почти год, с тех пор как его конструкторское бюро сократили, и вполне комфортно чувствовал себя в роли «творческого искателя».
Людмила глубоко вздохнула и решительно встала.
– Я к Свете пойду.
– Люд, да в такой дождь? – удивился Евгений. – Позвони.
– Нет. Я хочу посмотреть ей в глаза.
Она накинула ветровку, сунула ноги в кроссовки. В коридоре ее перехватил Денис.
– Мам, ты куда?
– Прогуляюсь, – неопределенно ответила она.
– Под дождем? Ты ж велик собиралась выкатить, если распогодится.
– Планы поменялись.
Денис внимательно посмотрел на нее. В его взгляде уже не было детской наивности, только понимание, глубокое и немного печальное.
– Опять из-за этой ярмарки? Забей, мам. Мне она вообще не вперлась.
– Дело не в ярмарке, сын. Дело в уважении. Ложись скоро, не засиживайся.
Она вышла в подъезд и на мгновение прислонилась лбом к холодной стене. Что она делает? Зачем идет на эту конфронтацию? Психолог внутри нее кричал, что это неправильно – идти на разговор в состоянии аффекта. Но женщина внутри нее больше не могла молчать.
Улица встретила ее потоками воды. Дождь превратил Нижний парк в темную, хлюпающую массу. Воздух был густым, пах мокрой листвой и чем-то неуловимо металлическим, знакомым с детства запахом, который приносило ветром со стороны НЛМК. Людмила шла быстро, не разбирая дороги, уворачиваясь от редких машин, окатывавших ее брызгами из луж.
Она вспомнила, как несколько месяцев назад вела тренинг для одной крупной IT-компании. Тема была сложная: «Синдром самозванца и токсичная среда». Она стояла перед аудиторией из тридцати успешных, умных, но до смерти напуганных людей и рассказывала им, как важно выстраивать личные границы, как не позволять чужому мнению обесценивать их достижения. Она приводила примеры, давала упражнения, учила их говорить «нет». А сама в это время не могла сказать «нет» ни свекрови, ни подруге. Сапожник без сапог. Психолог, не способный решить собственные проблемы.
Светлана жила в соседнем микрорайоне, в такой же типовой многоэтажке. Людмила поднялась на седьмой этаж, чувствуя, как колотится сердце. Она нажала на звонок. Дверь открылась не сразу. На пороге стояла Света – в домашнем халате, с растрепанными волосами. Из глубины квартиры пахло выпечкой и ванилью. Идеальный дом.
– Люда? Ты чего? В такую погоду…
– Поговорить надо, – Людмила шагнула через порог, оставляя на чистом коврике мокрые следы.
– Проходи на кухню, я как раз шарлотку испекла, – Светлана засуетилась, стараясь не встречаться с ней взглядом.
На кухне царил уют. На столе стояла ваза с полевыми цветами, на подоконнике – рассада в горшочках. Все кричало о заботе и любви, вложенной в каждый сантиметр этого пространства. Людмила почувствовала укол зависти, который тут же сменился раздражением.
– Света, что происходит? – спросила она без предисловий, оставшись стоять посреди кухни.
– В смысле? – Светлана достала из буфета чашки. Ее руки слегка дрожали.
– В смысле твоих сообщений. В смысле этой ярмарки. Мы же договорились все делать вместе.
– Ну… обстоятельства изменились. У меня Миша приболел, кашляет. И дел по дому накопилось, ты же знаешь.
– Ты врешь, – тихо сказала Людмила. – Дело не в Мише и не в делах. Ты просто не хочешь со мной ничего делать. Скажи честно, почему? Я тебя чем-то обидела?
Светлана поставила чашки на стол с таким стуком, что одна из них едва не треснула. Она резко повернулась, и в ее глазах блеснули слезы.
– Обидела? Да нет, Людочка, что ты! Ты у нас идеальная! Ты у нас успешный психолог, бизнес-леди! На тренинги мотаешься, деньги зарабатываешь. А я что? Я просто клуша с пирогами. Сижу дома, борщи варю. Конечно, тебе со мной неинтересно! Конечно, тебе некогда заниматься такой ерундой, как школьная ярмарка!
Этот поток обвинений был настолько неожиданным, что Людмила на секунду опешила. Все было вывернуто наизнанку.
– Света, ты о чем вообще? Когда я давала тебе повод так думать?
– А давать не надо! Это и так видно! Ты приходишь на родительское собрание, и все мамочки на тебя смотрят, как на икону. «Людмила Евгеньевна то сказала, Людмила Евгеньевна это посоветовала». Ты даже говоришь с нами, как со своими клиентами! Все анализируешь, раскладываешь по полочкам! А иногда хочется, чтобы тебя просто выслушали, по-человечески! А не ставили диагноз!
Людмила почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Значит, вот оно что. Ее профессионализм, ее опора, то, что позволяло ей держаться на плаву, воспринималось как высокомерие.
– Я не ставлю тебе диагноз, – медленно проговорила она, пытаясь унять дрожь в голосе. – Я пытаюсь быть другом.
– Другом? – Света горько рассмеялась. – Мой муж, когда мы в последний раз у вас в гостях были, всю дорогу домой мне талдычил: «Вот Люда – молодец! Настоящая современная женщина! И семью тянет, и карьеру строит! Не то что некоторые…». Знаешь, как это было приятно слышать?
Вот он, корень проблемы. Не ярмарка. Не работа. А чужое сравнение, упавшее на благодатную почву неуверенности в себе. Людмиле стало невыносимо жаль Свету. И себя. И всех женщин, которых постоянно сталкивают лбами, заставляя соревноваться в какой-то абсурдной гонке за звание «лучшей».
– Света, – Людмила сделала шаг вперед и взяла ее за руки. Ладони подруги были холодными и влажными. – Твой муж – идиот. Прости. А мой лежит на диване и ищет себя уже год, пока я пашу на трех работах, чтобы его мама могла покупать себе итальянские сапоги и рассказывать мне, какая я никудышная мать. Ты думаешь, моя жизнь – это сплошной успех и признание? Ты видишь только фасад. Ты видишь тренинги и дорогие контракты. А ты знаешь, чего мне это стоит?
Она говорила, и слова, которые она так долго держала в себе, вырывались наружу – горькие, честные, полные боли. Она рассказала про свекровь, про ее ежедневные упреки, про чувство вины, которое грызло ее годами. Про то, как она, профессиональный психолог, вечерами плачет в ванной, потому что ей кажется, что она действительно плохая мать, раз не печет пироги и не встречает сына из школы. Рассказала, как завидует Светиной «идеальной» жизни, ее уютной кухне и запаху ванили.
– Я не успеваю жить, Света. Понимаешь? Мои велопрогулки по Быханову саду или вдоль Комсомольского пруда – это не блажь. Это единственные полчаса в неделю, когда я принадлежу себе. Когда я не психолог, не жена, не невестка и даже не мать. Я просто Люда, которая крутит педали и дышит. И когда ты пишешь мне «тебе же проще», ты обесцениваешь все. Всю мою жизнь.
Они стояли посреди кухни, две сорокалетние женщины, и плакали. Светлана плакала от стыда и облегчения, Людмила – от того, что наконец-то была услышана. Дождь за окном все так же стучал, но его ритм уже не казался таким навязчивым. Он стал просто фоном для их запоздалой, но такой необходимой откровенности.
– Прости меня, – прошептала Света, вытирая слезы рукавом халата. – Я такая дура. Я просто… я так тебе завидовала. Мне казалось, что моя жизнь пустая. Что все, что я делаю, – это какая-то суета, которая никому не нужна.
– Это неправда, – твердо сказала Людмила, включая в себе психолога, но на этот раз – психолога-друга. – То, что ты делаешь, – это огромный труд. Ты создаешь тыл. Ты создаешь место, куда хочется возвращаться. Просто тебе никто не говорит об этом. Мы все ждем оценки со стороны, Света. И я, и ты. И злимся, когда эта оценка не совпадает с нашими ожиданиями.
Они пили чай с остывшей шарлоткой, и разговор тек уже спокойно и мирно. Говорили о мужьях, о детях, о страхах. Людмила вдруг поняла, что этот дружеский конфликт был ей необходим. Он, как шоковая терапия, вскрыл нарыв, который отравлял не только ее дружбу, но и ее собственную жизнь. Она учила других выстраивать границы, а сама жила в аквариуме, где каждый мог ткнуть в стекло пальцем.
Когда Людмила возвращалась домой, дождь почти прекратился. Небо на востоке начало светлеть, хотя было уже поздно. Город умылся, посвежел. Она шла медленно, вдыхая полной грудью влажный, чистый воздух. В голове была непривычная пустота и легкость.
Дома Евгений встретил ее на пороге с встревоженным лицом.
– Ну что? Поругались?
– Поговорили, – улыбнулась Людмила. – И, кажется, даже подружились заново.
Она прошла в комнату. Денис уже спал. Она поправила ему одеяло и поцеловала в висок. Он что-то пробормотал во сне и улыбнулся. Никакая ярмарка, никакие пироги не могли заменить этого момента.
На кухне ее ждал сюрприз. На столе стояла тарелка с бутербродами и кружка с горячим чаем. И записка, написанная корявым почерком Евгения: «Я тут подумал… Ты у меня самая лучшая. И мать, и жена. И психолог. Завтра сам поговорю со своей мамой. Хватит уже».
Людмила села за стол и рассмеялась. Тихо, но так свободно, как не смеялась уже очень давно. Она посмотрела в окно. Дождь закончился. Завтра утром она обязательно выкатит свой велосипед. Дорога будет мокрой, но солнце уже пробьется сквозь тучи. И это будет прекрасная прогулка.
На следующее утро, проснувшись от яркого солнца, бьющего в окно, Людмила первым делом взяла телефон. Там было сообщение от Светы, пришедшее поздно ночью.
«Стенды для ярмарки. Я нашла в интернете крутую идею, как их оформить в эко-стиле. Нужны ветки, шишки и бечевка. Если у тебя будет время после работы, можем вместе съездить в лес за материалом. Или я сама съезжу, а ты потом подключишься к оформлению. Как тебе будет удобнее. Без обид».
Людмила улыбнулась. Она написала ответ:
«Отличная идея! Давай вместе. Заеду за тобой в шесть. Только не на машине. Давно хотела показать тебе один маршрут. Поедем на велосипедах».
Она положила телефон и подошла к окну. Липецк сиял после дождя. Впереди был новый день, полный дел, клиентов и семейных забот. Но что-то неуловимо изменилось. Голос свекрови в голове затих, сменившись предвкушением ветра в лицо и скрипа шин по лесной тропинке. Она обретала не сказочное счастье, а нечто гораздо более ценное – себя. И это было самое оптимистичное начало из всех возможных.