Струи ледяного иркутского дождя, нетипичного для начала зимы, полосовали высокое окно кабинета, превращая вид на Ангару в размытую акварель серых и свинцовых тонов. Екатерина Алексеевна, секретарь с тридцатилетним стажем, молча раскладывала бумаги по лоткам. Каждый ее жест был выверен, точен, лишен суеты. В свои пятьдесят два она сохранила осанку и ту особую, неброскую элегантность, которая приходит на смену юношеской прелести.
Воздух в приемной был наэлектризован. Андрей, ее начальник, директор процветающей логистической компании, метался по своему кабинету за стеклянной перегородкой. Его голос, обычно бархатный и уверенный, сейчас срывался на резкие, рваные ноты. Екатерина не вслушивалась, но обрывки фраз долетали и до нее, впиваясь в тишину, как осколки.
«…провалена! Вся сделка провалена! Алексей, я тебя спрашиваю, как это могло случиться?»
Екатерина знала, как. Андрей должен был вчера до полуночи отправить финальное коммерческое предложение стратегическому партнеру. Он не отправил. Вместо этого в его инстаграме появился пост с геолокацией дорогого ресторана и подписью: «Тяжелые переговоры требуют правильного завершения. Работаем 24/7 ради наших клиентов». Под постом уже было двести лайков и десятки восхищенных комментариев о его самоотдаче. Она напомнила ему трижды: в обед, в пять вечера и последним сообщением в девять. Ответа не было.
Дверь кабинета распахнулась. Андрей вылетел в приемную, его лицо было бледным, а в глазах стоял холодный гнев. Он был моложе ее на пятнадцать лет, всегда безупречно одет, энергичен, образец нового поколения бизнесменов, живущих напоказ.
«Екатерина Алексеевна, – начал он ледяным тоном, останавливаясь перед ее столом. – Почему я не получил от вас вчера финального напоминания о письме для «Транс-Байкала»?»
Она спокойно подняла на него глаза. «Андрей Игоревич, я напоминала вам в 14:05, в 17:15 и в 21:00 сообщением в мессенджере. Вы его прочли».
Он на мгновение запнулся. «Сообщение! Мне нужно было, чтобы вы позвонили! Проявили настойчивость! Это ваша работа – предвидеть такие вещи! Вы же знаете, какой у меня график, какие встречи!» Он махнул рукой в сторону своего смартфона, лежащего на ее столе экраном вверх.
И в этот момент телефон завибрировал и зажегся. На экране высветилось «Сынок». Андрей поморщился, хотел сбросить, но палец дрогнул и принял вызов. Он поднес телефон к уху, отвернувшись от Екатерины.
«Да, Леша, я очень занят, – бросил он в трубку. – Что случилось?»
Наступила тишина, нарушаемая лишь шелестом дождя. Из динамика донесся тонкий, едва слышный детский голос. Екатерина не хотела слушать, но слова сами нашли ее, пронзив, как иголки холодного льда.
– Папа, а почему ты не приходишь? Ты обещал на репетицию…
Ответ Андрея был резким, как удар хлыста. «Леша, я работаю! У меня форс-мажор! Ты не понимаешь, это важно! Все, я перезвоню». Он оборвал звонок и швырнул телефон обратно на стол. Посмотрел на Екатерину так, будто она была виновата и в этом тоже.
Но она уже не видела его. Голос мальчика, тонкий и отчаянный, пробил временную броню, и она провалилась. Провалилась сквозь десятилетия, сквозь серый иркутский дождь, в другое время, в другую жизнь, где она была маленькой картавой девочкой, которая тоже ждала.
***
– Папа, а я некВасивая?
Шестилетняя Катя стояла посреди гостиной, заставленной книжными стеллажами до самого потолка. Она смотрела на своего отца Алексея, склонившегося над чертежами. Он оторвался от работы, снял очки в тонкой оправе и посмотрел на нее с той безграничной нежностью, которая всегда заставляла что-то теплое и большое распускаться у нее в груди.
– Что ты такое говоришь, Катюша? Ты самая красивая девочка на свете. Кто тебе сказал глупость?
– Витька из втоЛого подъезда. Сказал, что я детдомовская, а все детдомовские некВасивые и глупые. И что вы мне не настоящие.
Алексей вздохнул, отложил рейсшину и подозвал ее к себе. Он усадил ее на колени, пахнущие бумагой и карандашной стружкой. Его руки были теплыми и надежными.
– Катенька, слушай меня внимательно. Быть красивой – это не то, как выглядит твое лицо. Это то, что у тебя вот здесь. – Он мягко коснулся пальцем ее груди. – И вот здесь. – Его палец тронул ее лоб. – А Витька просто говорит глупости, потому что у него в голове пусто. А то, что мы тебя взяли из детского дома, – это правда. Но это не значит, что мы не настоящие. Настоящие родители – это те, кто любит. А мы с мамой тебя очень-очень любим. Поняла?
Она кивнула, шмыгнув носом. Мама Раиса, преподаватель музыки, вошла в комнату, услышав их разговор. Она обняла их обоих, и Катя оказалась в коконе из любви, запаха маминых духов и папиного табака.
– А ну-ка, мое сокровище, – сказала мама. – Пойдем лучше поучимся нашему «бацанью на роялине». Бетховен сам себя не сыграет.
Они жили в старой «сталинке» в центре Иркутска. Их квартира была миром, где пахло книгами, свежей выпечкой и канифолью от папиной скрипки. Алексей, инженер-конструктор, по вечерам играл, а Раиса аккомпанировала ему на старом немецком рояле. Катю отдали в музыкальную школу, в художественную студию, наняли логопеда, который долго и терпеливо бился над ее «р» и «л». Они вкладывали в нее все, что имели: время, знания, душу. И она расцветала. Исчезла угловатость, речь стала чище, а в глазах появилась та уверенность, которой ей так не хватало.
Но тень прошлого, брошенная злым мальчишеским словом, не исчезла. Она просто затаилась, чтобы прорасти позже, в подростковом возрасте, ядовитым цветком навязчивой идеи. Ей было пятнадцать, когда она впервые нашла в ящике комода документы на усыновление. Имя «Екатерина» было дано ей в детском доме. А в свидетельстве о рождении, в графе «мать», стояла фамилия, которую она никогда не слышала, и прочерк в графе «отец».
С этого дня ее жизнь разделилась на две части. В одной она была любимой дочерью интеллигентных иркутских родителей, отличницей, подающей надежды пианисткой. В другой – она была детективом, идущим по следу тайны своего рождения. Она представляла ее, свою биологическую мать. В ее фантазиях это была трагическая фигура: юная, несчастная артистка или художница, вынужденная обстоятельствами отказаться от ребенка. Она наверняка была невероятно красива, с такими же копной непослушных кудрявых волос, как у Кати. Она страдала все эти годы и мечтала найти свою потерянную дочь.
Эта фантазия стала ее броней и ее проклятием. Она объясняла все: и ее тягу к искусству, и ее «непохожесть» на сдержанных, рассудительных родителей. Поиски стали смыслом ее существования. Она проводила часы в архивах, писала запросы, пользуясь наивными подростковыми уловками.
Алексей и Раиса видели ее одержимость. Они пытались говорить с ней, но натыкались на стену отчуждения.
– Вы не понимаете! – кричала она им однажды вечером, когда отец попытался отговорить ее от очередной поездки в архив. – Мне нужно знать, кто я! Откуда я!
– Ты – наша дочь, – тихо сказала Раиса, и в ее голосе Катя впервые услышала боль. – Катя, мы твоя семья. Разве этого недостаточно?
– Нет! – отрезала она с жестокостью, на которую способна только юность. – Вы меня воспитали, я благодарна. Но она меня родила. Это другое.
Это ранило их сильнее всего. Алексей тогда молча вышел из комнаты, а Катя увидела, как он в коридоре украдкой смахнул слезу. Но даже это не остановило ее. Она была как поезд, летящий к своей цели, не замечая, что проносится мимо самого главного.
На поиски ушло почти два года. И вот, в семнадцать лет, с помощью сердобольной сотрудницы ЗАГСа, она нашла адрес. Рабочий район на окраине Иркутска, панельная пятиэтажка с облупившейся краской и унылыми, одинаковыми балконами.
В тот день она встала рано. Надела свое лучшее платье, сделала укладку. Она купила огромный букет белых хризантем и большой торт «Сказка». Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Она репетировала речь. «Здравствуйте. Вы, наверное, меня не узнаете… Я ваша дочь». Она представляла слезы, объятия, долгий разговор до утра.
Она поднялась на четвертый этаж. Затхлый запах в подъезде – смесь кислой капусты, кошачьей мочи и дешевого табака – диссонировал с ароматом ее духов и праздничных хризантем. Дверь нужной квартиры была обита дерматином, из-под которого торчала грязная вата.
Она нажала на кнопку звонка. Долго никто не открывал. Потом за дверью послышалось шарканье и недовольный женский голос: «Какого рожна надо?»
Дверь приоткрылась на длину цепочки. В щели показалась часть лица: заплывший глаз, прядь сальных, крашеных в неестественный рыжий цвет волос.
– Чего надо? – сипло повторила женщина.
Катя замерла. Это было совсем не то, что она себе представляла. Вся заготовленная речь вылетела из головы.
– Я… я ищу… – пролепетала она, – одну женщину. Ее фамилия…
– Ну, я это, – нетерпеливо перебила та. – Говори, чего пришла. Собес, что ли? Денег нет.
Катя сглотнула. Букет в руках вдруг стал нелепым и тяжелым. Торт в коробке казался насмешкой.
– Меня зовут Катя, – выдавила она. – Мне семнадцать лет. Я родилась…
Женщина всмотрелась в нее мутным, безразличным взглядом. В ее глазах не было ни удивления, ни радости, ни узнавания. Только усталость и раздражение.
– А-а, – протянула она. – Та, что ли… Нашлась. И чего?
«И чего?». Этот вопрос ударил Катю под дых. Все ее фантазии, все ее мечты рассыпались в прах в одно мгновение. Не было ни трагической актрисы, ни несчастной любви. Была эта опустившаяся, преждевременно состарившаяся женщина с запахом перегара.
– Я… я просто хотела вас увидеть, – прошептала Катя.
– Ну, увидела. Дальше что? Алименты захотела? Так с меня взять нечего. Я и так вон Андрюшку своего тяну.
Из глубины квартиры донесся плаксивый детский голос. Женщина обернулась.
– Да иду я, иду! – рявкнула она вглубь квартиры и снова повернулась к Кате. – В общем, так. Ты это… живи, где жила. У тебя там, поди, хорошо. Интеллигенты подобрали, я слыхала. Вот и живи. Мне тут твои торты-букеты без надобности. Нам бы на хлеб наскрести. Все, давай.
Цепочка звякнула, дверь захлопнулась. Прямо перед ее лицом.
Катя стояла в вонючем подъезде, оглушенная. Мир рухнул. Она медленно спустилась по лестнице, вышла на улицу. Шел мелкий, противный дождь. Она дошла до ближайших мусорных баков и, не раздумывая, швырнула туда букет. Хризантемы рассыпались по гниющим отбросам. Коробка с тортом полетела следом, глухо стукнувшись о край контейнера.
Она брела по улицам, не разбирая дороги. Дождь усиливался, слезы текли по щекам, смешиваясь с каплями. Она дошла до набережной Ангары. Холодный ветер пробирал до костей. Она смотрела на темную, быструю воду и чувствовала абсолютную, вселенскую пустоту. Она была ничья. Чужая для женщины, которая ее родила. И, как ей казалось в тот момент, предавшая тех, кто ее вырастил.
Она не помнила, как добралась домой. Открыла дверь своим ключом. В квартире было тихо. Алексей и Раиса сидели на кухне и молча пили чай. Они не спали, ждали ее. Увидев ее мокрую, раздавленную, с пустыми руками, они все поняли без слов.
Раиса встала, подошла и просто обняла ее. Крепко, как в детстве. И тогда Катя зарыдала. Она плакала долго, судорожно, выплакивая всю свою боль, все свои иллюзии, всю свою подростковую глупость. Алексей подошел сзади и тоже обнял их обеих. И в этом молчаливом тройном объятии, в тепле их тел, она наконец вернулась. Вернулась домой.
Она больше никогда не вспоминала о той женщине. Ее «совершенный русский язык», как потом говорили преподаватели в университете, ее дипломы, ее карьера – все это было построено на фундаменте, который заложили они, ее настоящие родители. Алексей и Раиса. Они превратили «некВасивую» детдомовскую девочку в стройную, уверенную в себе женщину с копной кудрявых волос, которые, как она теперь понимала, были просто ее волосами, а не наследством мифической незнакомки.
***
– Екатерина Алексеевна! Вы меня слышите?
Голос Андрея вернул ее в настоящее. Она моргнула. Дождь все так же сек по стеклу. В кабинете пахло озоном от принтера и дорогим парфюмом начальника.
– Да, Андрей Игоревич, – ровно ответила она. Ее голос не дрогнул.
Он смотрел на нее с раздражением, но в его взгляде проскальзывала и растерянность. Он ожидал оправданий, препирательств, чего угодно, но не этого ледяного спокойствия.
– Так что мы будем делать? – спросил он уже не так уверенно.
– Я уже связалась с приемной господина Суворова из «Транс-Байкала», – сообщила Екатерина, глядя на экран своего компьютера. – Объяснила ситуацию, сославшись на технический сбой на почтовом сервере. Они отнеслись с пониманием. Я договорилась о срочной личной встрече для вас на шестнадцать ноль-ноль. Все необходимые документы у вас на столе. Презентацию я обновила с учетом утренних правок.
Андрей молчал, ошеломленный. Она сделала за него всю работу по спасению ситуации, пока он метался и кричал.
– Спасибо, – выдавил он наконец. Он подошел к столу, взял свой телефон. Посмотрел на темный экран, потом на нее. – Тот звонок… Сын. У него сегодня выступление в музыкальной школе. Первое. Я обещал быть.
Екатерина посмотрела на часы. Было одиннадцать утра.
– До шестнадцати часов у вас есть пять часов, Андрей Игоревич. Музыкальная школа вашего сына находится в пятнадцати минутах езды отсюда. Выступление вряд ли продлится дольше часа.
Он посмотрел на нее так, будто она предложила ему полететь на Луну.
– Но встреча… Мне нужно готовиться…
– Вы готовились к ней две недели, – спокойно парировала она. – Все материалы у вас. Либо вы едете сейчас, либо ваш сын будет помнить всю жизнь, как отец не пришел на его первое выступление, потому что писал пост в инстаграме.
Ее слова были жесткими, но сказаны беззлобно, как констатация факта. Она видела, как в его глазах что-то дрогнуло. Гнев уступил место чему-то другому – стыду, раскаянию. Он вспомнил тонкий голос в трубке: «Папа, а почему ты не приходишь?».
Он молча кивнул, схватил пиджак и ключи от машины и вышел из приемной.
Екатерина осталась одна. Тишину нарушал лишь гул компьютера и шум дождя. Она встала, подошла к окну. Серая пелена над Ангарой стала чуть светлее. Меланхолия, висевшая в воздухе с самого утра, отступала, уступая место тихой, ясной печали. Она думала о двух мальчиках – о маленьком Леше, который, возможно, дождется сегодня своего отца, и о другом мальчике, Андрюшке, которого тянула ее биологическая мать. И о себе, девочке, которой не нужно было ждать. За нее все решили двое самых дорогих ей людей.
Вечером, после работы, она поехала не домой. Она поехала в бассейн. Это было ее место силы, ее личный океан посреди сибирского города. Прохладная вода приняла ее тело, смывая остатки тяжелого дня. Она плыла дорожку за дорожкой, отдаваясь ритму дыхания, мерному движению рук и ног. Звуки мира утонули, остались только глухие удары сердца и плеск воды. Здесь, в этой невесомости, мысли прояснялись. Она не спасла сегодня Андрея. Она просто дала ему шанс не совершить ту ошибку, которая не имеет срока давности. Ошибку отсутствия.
Выйдя из бассейна, она почувствовала приятную усталость и чистоту – не только телесную, но и душевную. Дождь прекратился. Морозный воздух щипал щеки. Она села в машину, но не завела мотор. Достала телефон и набрала знакомый номер.
После нескольких долгих гудков в трубке раздался старческий, но такой родной голос.
– Да, Катюша.
– Привет, пап. Как ты?
– Потихоньку, дочка. Книжку читаю. Раиса твоя опять пироги затеяла, вся квартира в муке. Что-то случилось? Голос у тебя…
– Нет, пап, ничего не случилось, – сказала она, и улыбка сама тронула ее губы. – Все хорошо. Просто так. Позвонила сказать, что люблю вас.
На том конце провода на мгновение воцарилась тишина. Она почти физически ощутила, как ее старенький отец, ее мудрый и добрый папа Алексей, сейчас улыбается и, возможно, украдкой смахивает слезу, точно так же, как тогда, много лет назад, в коридоре их старой квартиры.
– И мы тебя любим, доченька, – ответил он наконец. – Мы всегда тебя любим.
Она закончила звонок и откинулась на сиденье. За окном зажигались огни вечернего Иркутска. Она была дома. Она всегда была дома.