Моя бабушка родилась в Сибири — в краю бескрайней тайги, где морозы трещат так, что воздух звенит, а снег под сапогами поёт. Родилась и уехала ещё девочкой, но в сердце её всегда жила та земля — с её запахом дыма, хрустом снега и бесконечными рассказами у печки. Когда она начинала вспоминать, глаза у неё теплели, и голос становился мягче.
Она часто говорила, что сибиряки — особый народ: прямые, с верой в себя и в то, чего не видно. В их посёлке мужчины почти все были охотниками. Они знали тайгу, как другие знают улицы родного города. Говорили, что в тех лесах водятся не только волки и медведи — бывает, встретишь и кое-что… не совсем земное.
Зимними вечерами соседи собирались у прадеда в доме. Печь гудела, щёлкал огонь, за окном выл ветер — и под это завывание начинались разговоры, порой тянувшиеся до самого утра.
Прадед, отец бабушки, служил тогда в НКВД. Работа у него была особенная: не только преступников ловили, но и разбирались с делами, которые не поддавались обычным объяснениям. Сейчас бы, наверное, сказали — охотники за аномалиями.
Однажды, рассказывала бабушка, она не могла уснуть. Свет просачивался из-под двери, голоса звучали глухо и тревожно. Любопытство победило — она тихо сползла с кровати, подкралась и приложила ухо к щели.
Прадед говорил о странных делах под Читой. В тех местах, по слухам, появился какой-то зверь. Ни волк, ни росомаха — не поймёшь кто. Днём его никто не видел, а с наступлением сумерек он выходил на охоту. Пропадали путники, и тех, кому повезло вернуться, потом долго трясло.
Зверь нападал внезапно. Жертва шла по тропе — и вдруг что-то тяжёлое, цепкое, прыгало на плечи. Когти вонзались в тело, дышать становилось трудно. Если человек пытался его сорвать, тварь визжала, будто ребёнок, и начинала душить. Несчастному оставалось только тащить её на себе, пока не дойдёт до жилья.
А потом — самое странное. Стоило навстречу показаться другому человеку, зверь вдруг отпускал, мягко спрыгивал в снег и исчезал, будто его и не было. И путник стоял посреди дороги, не веря, что это всё только что происходило с ним.
Кто-то говорил, что то было вроде обезьяны, кто-то — что молодой росомахи. Но никто так и не смог точно сказать, что за существо обитало в тех краях. Проверяли, искали — следы то появлялись, то исчезали. Тайга будто сама хранила его тайну.
Можно было бы списать всё это на деревенские байки, да только доказательства были. Люди возвращались с изодранной одеждой и глубокими царапинами на шее. Эти следы нельзя было объяснить ни ветками, ни падением.
Я услышала эту историю от бабушки, когда была совсем маленькой, и она засела во мне, как заноза. Прошли годы, и как-то раз, читая сыну «Тысячу и одну ночь», я наткнулась на рассказ про Синбада и старого карлика, который оседлал его плечи и не хотел слезать. Я невольно вздрогнула — ведь это почти тот же самый «наездник».
Позже я узнала, что археолог Александр Буровский писал об этом же существе в своём сборнике «Сибирская жуть». Значит, это была не просто семейная легенда.
Кем был тот зверь — неведомым животным, порождением людского страха или духом тайги? Этого никто не знает. Но в те сумерки, когда в сибирском лесу вдруг становится слишком тихо, невольно ловишь себя на мысли: а вдруг где-то рядом, в ветвях, уже ждёт тот самый наездник…