Свеча вспыхнула ярче и сразу погасла. Инга знала, что если посмотреть на фитиль под особым углом, станет видно, что пламя на месте, просто почернело в темноте, и не рассеивает мрак, а собирает его. Но смотреть было нельзя. Она уставилась неподвижно прямо перед собой и пела без слов, тягуче и монотонно. Заклинала.
В темноте появились образы. Слова не звучали, не было голоса, что произнес бы их — просто чувства заполнили собой пространство. Ненависть, страх, гнев. И снова страх и ненависть. Очень много страха, очень много ненависти — Инга слушала все это, пропускала через себя и старалась не впитывать.
— Убить! Убить обманщика! — шипело в воздухе, и сразу становилось ясно, что иначе и быть не может, обманщика непременно надо убить.
— Сердце! Вырвать сердце! Пронзить его когтями, разорвать его! — и становилось не по себе от кипящей ярости.
— Нет! Нет-нет-нет! Так нельзя, нельзя! — к ненависти примешивался страх и жалость, звенящей, тоскливой нотой в общем гуле.
Жалость к себе, страх за себя, ненависть к кому-то, кто был здесь, совсем рядом. Глазами видеть почти ничего не получалось — мельтешение теней, редкие вспышки бледно-голубого и ядовито-зеленого, и снова тени-тени-тени. Различить контуры невозможно, но что-то внутри знает, что здесь лишь одна сущность, гневная и напуганная собственным гневом. Кажется, женщина, но сказать точно невозможно.
Эмоции призрака гудят осиным роем, пытаются ужалить, но пока беспощадно и неистово жалят лишь самого призрака.
Обычная, в общем, картина.
Если бы Инга могла глянуть на себя со стороны — испугалась бы. Нос заострился, щеки ввалились, сама бледная — натуральная покойница. Но смотреть на нее было некому — она выставила за дверь хозяина квартиры и закрыла дверь. Немного поколебалась, и твердой рукой заперла — мало ли, как пойдет. Нечисть непредсказуема и опасна, если она потерпит поражение, то те, кто прибежит на помощь, сами сгинут.
Поэтому она сидела на полу в пустой комнате, таращила глаза в пустоту и выла-стонала бессловесные заклинания.
Наконец, из круговерти теней и стонов явилось лицо. Такое же бледное, как у самой Инги, такое же худое и такое же мертвое.
— Он yбил, — тонкие губы едва шевельнулись. — Я не хотела, и он yбил…
Широко раскрытые глаза смотрели прямо в душу Инги, и ей стоило большого труда не прервать транс и остаться отстраненно-спокойной.
— Убить его! — лицо призрака исказилось ненавистью, глаза вспыхнули жутким пламенем, таким же, как черный огонь свечи, рот оскалился… и почти тут же все пропало.
Инга с трудом подняла руку, протянула ее и погасила свечу, просто придавив пальцами фитилек. Ощущение небольшого ожога принесло чувство, что она все еще здесь, все еще жива.
Пришлось посидеть на месте еще несколько минут, и только потом она смогла встать и пойти открывать двери.
Хозяин при виде ведьмы не осмелился задать ни одного вопроса и торопливо отошел, освобождая Инге путь.
— Я позвоню о результате, — сказала Инга, проходя мимо него, и сама удивилась, насколько спокойный и уверенный у нее был голос. Чувствовала она себя еле живой.
* * *
Она вскипятила чайник и поставила на стол большую чашку с аляповатыми цветами. Дрожащей рукой взяла заварник и потянулась налить себе.
— В шкафу глянь, — сказал хриплый голос сзади.
Инга обернулась. На нее строго и серьезно смотрел бабкин кот. Она поставила заварник и медленно, готовая в любой момент опереться на стол, пошла к шкафу. Там стояла большая запыленная бутыль, литра на полтора. Правда, початая больше, чем на треть.
— Старая, как такая же притаскивалась, всегда с этого начинала, — пояснил кот.