Три сестры стояли в кабинете нотариуса, как три фурии, готовые разорвать в клочья незнакомого молодого человека. Воздух был густым от духов Ирины и напряжения. За окном моросил противный осенний дождь — казалось, сама природа оплакивала эту скверную историю.
— ...свою трехкомнатную квартиру по адресу Луначарского, 15, кв. 42 завещаю Александру Дмитриеву, — нотариус, пожилая женщина с усталыми глазами, подняла взгляд на собравшихся. — Остальное имущество распределяется между внучками...
— Какому Александру? — взвизгнула средняя сестра, Ирина, вскочив с кресла. Ее дорогой костюм от Chanel вдруг показался неуместным в этом казенном кабинете. — Это что за ухажер такой нашелся у бабушки в семьдесят лет? Альфонс, который воспользовался беспомощной старухой?
Молодой человек, скромно сидевший в углу, покраснел до корней волос. Его потрепанный рюкзак и скромная куртка разительно контрастировали с нарядами сестер.
— Я... я не ухажер. Я просто...
— Знаем мы этих «просто»! — фыркнула младшая, Катя, играя массивной золотой подвеской. — Бабушка в маразме была! У нее давление за двести! Это завещание недействительно!
Нотариус покачала головой, ее голос оставался спокойным:
— Вера Петровна проходила медицинскую экспертизу за месяц до смерти. Она была абсолютно вменяема. Все документы в порядке.
Марина, старшая сестра, молча наблюдала за этой сценой. Ее пальцы нервно теребили прядь волос — детская привычка, которая возвращалась в моменты стресса.
Вечером того же дня сестры собрались в дорогом ресторане — их обычном месте для «важных переговоров».
— Ничего не понимаю, — Марина отодвинула бокал с вином. — Мы же единственные родственники! Кто этот мальчик? Откуда он взялся?
— Соседка бабушки, та, с третьего этажа, вчера проболталась, — вспомнила Ирина, с аппетитом разрезая стейк. — Говорит, бабушка последний год с каким-то студентом общалась. Вроде, из медуниверситета. Наверное, он и есть тот «Александр». Любовник!
— В восемьдесят лет? — усомнилась Марина. — Бред какой-то.
— А что? — Катя язвительно улыбнулась. — Бабушка до последнего хорошо выглядела. Помнишь, на юбилее все думали, что ей шестьдесят пять! Могла и роман закрутить.
Марина покачала головой:
— Не говори ерунды. Бабушка и дедушку до последнего дня вспоминала.
Катя стукнула вилкой по хрустальному бокалу:
— Я подам в суд! Это мошенничество! Он воспользовался ее старостью и одиночеством! Я уже поговорила с адвокатом — шансы есть!
Марина вздохнула. Ей было физически неприятно видеть жадность сестер. Да, квартира в центре стоила немалых денег, но ведь остались и другие вещи... И память.
Через неделю адвокат сестер разыскал Александра. Тот оказался скромным парнем из детдома, студентом четвертого курса медицинского университета. Когда сестры пришли к нему в общежитие, он растерянно стоял посреди крошечной комнаты, заваленной учебниками.
— Я не претендую на квартиру, — сказал он тихо, глядя в пол. — Вера Петровна была мне как родная. Но я готов отказаться. Мне не нужны проблемы.
— Видишь, кается! — торжествующе шепнула Ирина Марине. — Чувствует свою вину!
Но Марина смотрела на застиранную простыню на кровати, на аккуратно разложенные конспекты, на скромный ужин на столе — гречневую кашу и чай.
— А как вы познакомились? — спросила она мягче.
— Я подрабатывал в парке, где она гуляла. Помог ей, когда у нее голова закружилась. Провел до дома... Потом... потом просто стал заходить. Она готовила, мы чай пили, разговаривали...
— О чем? — резко спросила Катя, с презрением оглядывая убогую обстановку.
— О жизни. О книгах. Она много рассказывала о вас... Особенно о вас, Марина. Говорила, что вы самая добрая.
Ирина перебила, саркастически улыбаясь:
— И ты решил, что старая дура тебе квартиру подарит? Ловко ты ее обвел вокруг пальца!
Парень покраснел еще сильнее. Его руки дрожали.
— Я никогда ничего не просил! Она сама... Она сказала, что я как внук ей...
— Ага, как внук! — фыркнула Катя. — И как же «внук» умудрился вписаться в завещание?
Марина отвела сестер в сторону, к окну, из которого открывался вид на грязный двор общежития.
— Может, хватит? Парень не виноват, что бабушка...
— Ага, сейчас! — Катя закатила глаза. — Он ее обдурил, а мы должны молчать? Я уже подала заявление в суд! У меня адвокат сильный!
Пока сестры собирали документы для оспаривания завещания, Марина поехала в бабушкину квартиру. Формально она уже принадлежала Александру, но он разрешил забрать вещи — сказал, что ничего трогать не будет до окончания суда.
Марина ходила по пустым комнатам, гладила знакомые стены. Здесь прошло ее детство. Бабушка всегда пахла ванилью и яблоками... Она вспомнила, как они вместе пекли пироги, как бабушка учила ее вышивать...
В спальне она нашла старую деревянную шкатулку, ту самую, что всегда стояла на бабушкином туалетном столике. В ней, под слоем желтых кружев, лежал толстый тетрадный листок — дневник бабушки. Марина села на кровать, пахнущую бабушкиными духами, и начала читать.
«12 марта. Ирина приезжала. Опять про деньги. Сказала, что внуку на курсы английского нужно. Прямо так и сказала: "Бабушка, ты же не хочешь, чтобы твой внук без будущего остался?" Как будто я банкомат... Принесла коробку конфет, дешевых, липких. Ушла, даже чаю не попила.»
«4 мая. Катя позвонила. Спросила, не пора ли мне в дом престарелых. Сказала, что беспокоится. А сама на мою квартиру смотрит голодными глазами... Иногда кажется, что она уже мысленно расставляет свою мебель.»
«19 июня. Марина прислала открытку. Простая открытка, без просьб. Пишет, что скучает, вспоминает наши пироги с вишней. Может, приедет? Хоть на денек...»
Марина вспомнила эту открытку. Она купила ее спонтанно, в аэропорту, возвращаясь из командировки. Написала несколько теплых слов... И забыла.
И дальше:
«15 августа. Сегодня был Саша. Принес лекарства, которые я в аптеке забыла купить. Починил кран на кухне — тот, что годами капал. Сидели, пили чай с медом. Рассказывал про университет, про то, как хочет стать хорошим врачом. Настоящий внук...»
*«3 октября. Внучки приезжают только за деньгами. Только Саша интересуется мной самой. Странно... чужой человек стал роднее родных... Сегодня сказала ему — оставлю тебе квартиру. Испугался, отказывался. А я настаиваю. Пусть у кого-то будет дом.»*
Марина закрыла дневник. Руки у нее дрожали. Она представила бабушку — одинокую, ждущую хоть какого-то внимания от родных людей. И находящую его в случайном знакомом парне...
В дневнике лежала маленькая записка, очевидно, одно из последних посланий Веры Петровны, написанное дрожащей рукой:
«Любовь нельзя купить, но можно передать. Я передаю.»
На следующем заседании суда Марина неожиданно для сестер встала.
— Ваша честь, я отзываю свои претензии к завещанию. Я считаю его абсолютно законным и справедливым.
В зале повисла гробовая тишина. Даже судья на секунду замер.
— Ты с ума сошла? — прошипела Ирина, хватая ее за рукав. — Что ты делаешь?
— Нет. Я просто наконец-то прочитала бабушкин дневник, — громко сказала Марина, чтобы все слышали.
Она повернулась к Александру, который сидел с бледным, испуганным лицом:
— Квартира твоя. Бабушка хотела, чтобы у тебя был дом. И я уважаю ее решение.
Парень смотрел на нее с недоумением и надеждой.
— Но... я не могу... Это же так много...
— Можешь, — улыбнулась Марина, и в ее глазах стояли слезы. — Бабушка знала, что делала. Она всегда отличала искренность от корысти.
После заседания сестры устроили скандал прямо в коридоре суда.
— Предательница! — кричала Катя, не обращая внимания на окружающих. — Мы могли выиграть дело! Я уже договорилась с экспертом!
— Выиграть что? — тихо спросила Марина. — Кучу кирпичей и бетона? А мы уже проиграли нечто большее. Мы проиграли бабушкино уважение и доверие.
Она отвела сестер в ближайшее кафе — простое, без пафоса, и дала им почитать дневник. Те молча листали страницы, и лица их постепенно менялись — злость сменялась смущением, затем стыдом.
— Ладно, — вздохнула Ирина, закрывая тетрадь. — Может, ты и права. Но что нам теперь делать? Остаться ни с чем?
Марина улыбнулась — впервые за последние недели ее улыбка была спокойной и счастливой:
— Брать пример с бабушки. Она оставила нам кое-что ценнее любой квартиры.
Она открыла старую бархатную шкатулку, которую принесла из бабушкиного дома.
— Ее антикварные украшения. То, что она собирала всю жизнь. То, что имеет настоящую ценность.
Сестры с интересом заглянули внутрь. Там лежали изящные броши эпохи модерн, викторианские колье с настоящими жемчугами, ар-дековские серьги...
— Я показала их эксперту, — сказала Марина. — Это стоит втрое дороже бабушкиной квартиры. Делим поровну.
Катя смотрела на сверкающие украшения, потом на сестру.
— А ты... не хочешь забрать все? Ты же старшая... И вообще, это ты...
Марина покачала головой, ее глаза были теплыми:
— Бабушка научила меня главному. Деньги — пыль. А семья... — она посмотрела на сестер, — это то, что остается, когда деньги уже не важны.
Она раздала им украшения, оставив себе только маленькую серебряную брошь в виде яблока — ту самую, что бабушка всегда носила на воротнике.
Через месяц Марина зашла в бабушкину — теперь уже Сашину — квартиру. Парень встретил ее с радостью, угостил чаем с тем самым бабушкиным вареньем.
— Я хотел вас поблагодарить, — сказал он, и его глаза блестели. — Вы не представляете, как это важно для меня... Теперь у меня действительно есть дом.
— Знаю, — улыбнулась Марина. — Бабушка бы хотела, чтобы здесь продолжалась жизнь.
Она огляделась. Квартира преобразилась — везде стояли книги, медицинские атласы, но на видном месте в гостиной оставалась бабушкина любимая ваза с яблоками.
— Вы знаете, — сказал Саша, — Вера Петровна говорила мне перед смертью: «Сашенька, я оставляю тебе не квартиру. Я оставляю тебе семью». Я тогда не понял...
Марина посмотрела на этого чужого, но такого родного парня и поняла — бабушка была мудрее всех них. Она не делила людей на своих и чужих. Она просто любила. И эта любовь оказалась самым ценным наследством, которое только можно получить.