Марина замерла на пороге гостиной, услышав стук входной двери. Это Алина вернулась с очередного свидания. Марина собиралась спросить, как дела, но слова застряли в горле. Дочь прошла по коридору, не зажигая свет, и её силуэт в дверном проеме казался чужим и угловатым.
— Алина? Всё в порядке?
— Абсолютно, — голос дочери прозвучал отстранённо. — Устала. Пойду спать.
— Подожди. Ты не выглядишь уставшей. Ты выглядишь… странно. Что случилось?
Алина остановилась, повернулась. В свете уличных фонарей, падающем из окна-панорамы, её лицо было бледным и напряжённым.
— Со мной всё в порядке, мам. Просто я приняла решение.
Лёд в голосе дочери заставил Марину содрогнуться. «Решение». Это слово всегда предвещало trouble.
— Какое решение? — Марина медленно подошла ближе, улавливая странный, чуть сладковатый запах, которого раньше на Алине не было. Дешёвый парфюм.
— Я беременна.
Тишина повисла густая, звенящая. Марина услышала, как где-то далеко гудит лифт. Её взгляд упал на идеально отполированную поверхность консоли, где лежала её визитка с лаконичной надписью «Марина Викторовна Соколова, Управляющий партнер».
— Повтори, — её собственный голос показался ей чужим.
— Я беременна. И я остаюсь с Ильёй. Переезжаю к нему. Завтра напишу заявление в университете на академический.
Каждое слово было как удар хлыстом. Марина почувствовала, как по спине бегут мурашки. Она сделала шаг вперёд, её каблуки отчётливо стучали по мраморному полу.
— Ты с ума сошла? — её голос, годами отточенный на переговорах, вдруг сорвался на высокую, почти истеричную ноту. — Ты бросаешь университет? Карьеру? Всё, что мы строили? Ради какого-то… — она сжала кулаки, подбирая самое точное, самое убийственное слово, — неудачника? Он тебе ровным счётом ничего не может дать!
— Он даёт мне то, чего ты никогда не давала! — вспыхнула Алина, и её глаза в полумраке блеснули слезами ярости. — Он даёт мне чувство, что я нужна не как «проект», не как «продолжение успешной Марины Соколовой», а просто так! Он видит меня!
— Видит? — Марина язвительно рассмеялась. — Он видит двадцатилетнюю девочку с щедрым папиным содержанием и перспективами! Он садится на шею, Алина! Ты для него — социальный лифт!
— А для тебя я что? — дочь сделала шаг навстречу, их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Инвестиция? Витрина? У тебя на всё есть цена, мама! На любовь, на семью, на ребёнка!
Это было слишком. Марина, не думая, отвесила Алине пощёчину. Звук хлопка был негромким, но ужасающе чётким в тишине ночной квартиры.
Алина не заплакала. Она лишь медленно провела рукой по щеке и посмотрела на мать взглядом, полным такой ненависти, что Марину отшатнуло.
— Папа был прав, — тихо, но отчётливо произнесла Алина. — Ты не способна любить. Ты умеешь только использовать.
Она развернулась и ушла в свою комнату. Хлопнула дверь. На этот раз — навсегда.
Марина осталась стоять одна. Её рука, ударившая дочь, горела. Она подошла к барной стойке, налила виски, не разбавляя. Пальцы дрожали. «Папа был прав». Эти слова жужжали в голове, как осы. Что именно сказал ей бывший муж? Какую грязь он вывалил на их дочь?
Война перешла в стадию холодного противостояния. Алина съехала в тот же день, оставив в гардербе вещи самых дорогих брендов и забрав старые джинсы и футболки. Марина звонила — трубку не брали. Она писала — сообщения оставались без ответа. Она поехала по адресу, который выследила через знакомого в банке — какую-то промзону на окраине города.
Машина медленно катила по щербатой дороге, между кирпичными гаражами и складскими корпусами. И вот он — «Ретро-Гараж». Ржавая вывеска, заляпанная мазутом. И над ним — убогая дверь на второй этаж. Марина сжала руль так, что костяшки побелели. Её дочь. Здесь.
Она вызвала Алину. Та вышла, закутанная в потрёпанную куртку Ильи. Выглядела уставшей, но спокойной.
— Мама, уходи. Мы всё обсудили.
— Мы ничего не обсуждали! — Марина вышла из машины. — Алина, одумайся! Посмотри на это! — она с размаху указала рукой на окружающий их пейзаж. — Ты хочешь растить ребёнка в таком месте? Без образования, без будущего? Ты повторишь…
— Что? — Алина перебила её, и в её глазах вспыхнул холодный огонь. — Твой путь? Да? Тот самый, про который папа мне всё рассказал?
Марина замерла.
— Что именно он рассказал? — её голос стал тихим и опасным.
— Всё! — выкрикнула Алина, и сдерживаемые эмоции прорвались наружу. — Про то, что в моём возрасте ты уже была беременна! От какого-то студента-недотепы, с которым вас свела «великая любовь»! И что ты сделала, а, мама? Когда этот парень сбежал, узнав о ребёнке? Ты пошла и сделала аборт! Чтобы не мешал твоей карьере! Чтобы не тащить на себе обузу! Ты убила своего ребёнка! А теперь учишь меня, как жить?!
Воздух выстрелил из лёгких Марины. Она почувствовала, как земля уходит из-под ног. Эта тайна. Та, что она носила в себе двадцать пять лет, как заноза в сердце. Та, о которой знали только двое — она и её бывший муж. И он… он использовал это как оружие.
— Он… не имел права… — прошептала она, и её голос дрожал. — Ты не понимаешь… Тогда… У меня не было выбора!
— А у меня есть! — парировала Алина, и её лицо исказила гримаса торжества и боли. — И мой выбор — мой ребёнок! И я не брошу его, как ты! Я буду любить его, чего бы мне это ни стоило!
Она развернулась и ушла внутрь, за slamming дверь мастерской. Марина осталась стоять на грязном асфальте, чувствуя себя абсолютно голой и беспомощной. Ветер трепал её идеально уложенные волосы, неся запах бензина и металла.
Попытки примирения были тягостными. Марина привозила сумки с фермерскими продуктами, дорогие витамины, детские вещи из бутиков. Алина принимала их с холодной вежливостью, словно принимала дань от вассала. Их разговоры сводились к сухим формальностям.
— Как самочувствие?
— Нормально.
— Врача посещаешь?
— Да.
Марина с ужасом наблюдала, как дочь превращается в её точную копию — холодную, закрытую, не позволяющую себе слабости. Это было самое страшное наказание — видеть в глазах собственного ребёнка своё же отражение, искажённое обидой.
Роковой звонок раздался в три часа ночи. Марина спала чутким, тревожным сном. На экране телефона высветилось имя «Илья». Её сердце упало.
— Марина Викторовна… — его голос был хриплым, сдавленным. — С Алиной… плохо. Скорая забрала. Выкидыш.
В больничной палате пахло антисептиком и страхом. Алина лежала на койке, маленькая и потерянная, уставившись в потолок пустыми, невидящими глазами. Она не плакала. Это молчаливое, абсолютное отчаяние было страшнее любых рыданий.
Марина подошла, её ноги были ватными. Она медленно опустилась на стул у кровати, осторожно взяла руку дочери. Та была холодной и безжизненной.
— Алиночка… — прошептала Марина, и её голос сорвался. — Дочка моя…
Алина не реагировала.
— Врач сказал… — Марина сглотнула ком в горле, — что так бывает. Никто не виноват.
И тогда Алина медленно повернула голову. В её глазах стояла такая бездонная боль, что Марину передернуло.
— Я чувствовала, — прошептала она, и её голос был тихим, как шелест листьев, — как она уходит. Сначала толкалась… а потом… перестала.
И она заплакала. Не рыдая, а тихо, безнадёжно, слёзы текли по её вискам и впитывались в подушку.
И что-то в Марине надломилось. Вся её броня, все её амбиции, вся её «сила» рассыпалась в прах. Она наклонилась, прижалась щекой к руке дочери и зарыдала — громко, безутешно, как не плакала с тех пор, как двадцать пять лет назад вышла из той страшной клиники.
— Прости меня, — всхлипывала она, гладя Алину по волосам, сбиваясь с ритма, — прости, родная моя. Я так боялась… так боялась, что ты повторишь мою судьбу… что ты узнаешь эту боль… Я хотела тебя защитить…
— От чего, мам? — тихо спросила Алина, и её пальцы слабо сомкнулись на руке матери. — От самой себя?
В этой фразе была вся горькая правда. Марина поняла это с ослепительной ясностью. Она не защищала дочь. Она боролась с призраком собственной молодости, с той девушкой, чьё решение стало её вечной, незаживающей раной. Она пыталась выстроить для Алины такую жизнь, в которой не было бы места её собственным ошибкам и её собственной боли. Но боль оказалась наследственной.
Они просидели так до утра. Впервые за много лет они говорили. По-настоящему. Без масок, без упрёков. Марина рассказала про того парня, Сергея, про свою наивную веру в «любовь навеки», про его панику и бегство. Про тот ужас и одиночество, которые заставили её принять то решение. Про то, как она каждый год в тот день покупает цветы и несёт их к реке, потому что больше нести некуда.
Алина слушала, прижавшись к ней, и плакала. Она рассказала про свой страх, про давление, про то, как хотела доказать матери, что способна на «настоящую любовь». И как теперь чувствует себя пустой и разбитой.
Через несколько дней Марина забрала Алину из больницы. Она привезла её не в тот стерильный апартамент, а на свою старую, ещё девичью дачу, которую не продала почему-то. Там пахло деревом и яблоками, а не деньгами и успехом.
Они пили чай на веранде, заваренный в стареньком закопчённом чайнике, и молча смотрели на огни города вдали. Раны ещё кровоточили. Доверие было хрупким, как первый ледок. Но они сидели рядом. Мать и дочь. Две женщины, наконец-то снявшие доспехи и позволившие себе быть просто живыми. Просто людьми. С их болью, их ошибками и их бесконечно сложной, но настоящей любовью.