Артём сорвал со стены рамку. На фотографии они с Катей смеялись, сидя на берегу моря. Загорелые, мокрые, счастливые. Он потрогал стекло, будто надеясь ощутить то самое солнце, а затем резко открыл заднюю стенку. Вытащил снимок. Бумага в его пальцах казалась хрупкой, как пепел.
— И зачем ты это делаешь? — из дверного проема раздался голос Ромы. Он стоял, прислонившись к косяку, с двумя банками краски в руках. — Сжечь собрался? Шаманский ритуал устроить?
— Выброшу, — буркнул Артём, откладывая фотографию в стопку других таких же. — Просто выброшу. Как мусор.
— Звучит здорово, — Рома поставил банки на пол. — Тысячи рублей на психологов, а лучшая терапия — помойное ведро. Ты уверен, что хочешь закрасить именно белым? Это же как жить в листе бумаки. Или в палате интенсивной терапии.
— Я хочу чистоты, Ром. Чистоты и простора. А этот терракотовый… Он давит.
— Он согревал, — поправил его друг. — В пасмурный день ты говорил, что он, как глинтвейн. Помнишь?
Артём не ответил. Он сгреб стопку фотографий и понес к мусорному ведру. Его рука на мгновение замерла над баком. Затем он швырнул их туда, словно отбрасывая что-то горячее.
— Ну что, начинаем? — он повернулся, и в его глазах читалась решимость, граничащая с отчаянием.
Стерильность белых стен была оглушительной. Солнечные лучи, отражаясь от них, слепили по утрам. Звуки, прежде приглушённые тёплым цветом, теперь отдавались эхом — звон чашки, скрип паркета, голос из телефона. Фикус стоял в углу, как зелёный часовой на посту. Он один не подчинился новой реальности.
Рома, заглянув в пятницу, свистнул.
— Вау. Похоже на галерею современного искусства. Только экспонат один. И тот — ты. Как ощущения, Рембрандт?
— Свободно, — отозвался Артём из кухни. — Не слышишь? Дышу свободно.
— Слышу, как у тебя эхо гуляет. Знаешь, что нужно, чтобы завершить образ? Тапочки. Белые, стерильные. И табличка на дверь: «Осторожно, пациент дышит».
Артём вышел, вытирая руки.
— Тебе не нравится, потому что ты консерватор. Ты до сих пор в той же квартире, где родился.
— Мне нравится, когда в доме пахнет едой, а не больничным ремонтом, — парировал Рома. — Кстати, о еде. Ты его кормишь? — он кивнул на фикус.
— Кого?
— «Кого», — передразнил Рома. — Его! Зелёного и лиственного. Катя за ним ухаживала, как за ребёнком. Поливала отфильтрованной водой, листья протирала.
— Растения не дети. Они или выживут, или нет. Естественный отбор.
— Ну, смотри, чтобы он тебя естественно не пережил, — хмыкнул Рома.
Когда друг ушёл, Артём подошёл к фикусу. Он тронул один из листьев. Тот был прохладным и упругим. «Просто растение», — сказал себе Артём. Но его рука сама потянулась к пульверизатору. Он брызнул на листья водой. Одна капля скатилась по глянцевой поверхности, оставив за собой мокрый след.
Знакомство с Викой было стремительным. Она работала в сфере ивентов, и её энергия била через край. После двух свиданий она сама предложила зайти к нему.
— Ого! — Вика замерла на пороге, осматривая белые стены. — Моё почтение. Смело. Хотя… немного пустовато, не находишь?
— Это минимализм, — пояснил Артём.
— Ага, — протянула она, скидывая на пол ярко-жёлтый рюкзак. — Минимум всего, кроме пространства для раздумий. А это что за красавец? — она направилась к фикусу.
— Так, фикус. Обычный.
— Необычный! Он же огромный! — Вика обняла горшок, словно дерево на площади. — И горшок классный, такой брутальный. Прямо характер чувствуется.
Артём налил вина. Вечер нёсся вперёд. Вика болтала без остановки, смеялась громко и заразительно. Она была полной противоположностью Катиной сдержанности. И в этом был свой кайф.
Всё пошло не так, когда она решила подвинуть свой рюкзак, чтобы достать зарядку. Сумка задела ножку тумбы, и оттуда, из узкой щели между шкафом и стеной, с тихим, но отчётливым звенящим скрежетом, выкатилась связка ключей.
Сердце Артёма упало и замерло. Он узнал этот звук с первого миллисекунды. Тот самый, уникальный тембр, который рождался от столкновения Катиного брелока-следовика с латунным ключом от её старой квартиры.
— Опа, сокровище! — весело воскликнула Вика, поднимая связку. — Это твои? Как они туда закатились?
Артём не двигался. Он смотрел на брелок в её руке. Маленький, керамический, с оттиском кошачьей лапки. Он нашёл его на тропинке во время их первого похода в горы. Катя тогда сказала: «Это знак. Нам по пути».
— Артём? — голос Вики прозвучал приглушённо, будто из-за толстого стекла. — Ты в порядке? Ты побледнел.
— Да… Просто… Вспомнил, что забыл выключить духовку, — выдавил он.
Вечер был безнадёжно испорчен. Он провожал её, так и не сумев объяснить свою странную реакцию. Её «пока» прозвучало натянуто.
Фикус умирал. Это было уже невозможно игнорировать. Сначала пожелтел и скрутился один нижний лист. Артём оторвал его с сухим, похожим на вздох хрустом. Потом другой. Зелёная крона редела, обнажая тонкие, беззащитные ветви.
— Ну что, старик, доигрался? — Рома ткнул пальцем в оголившуюся ветку. — Он же последний вздох испускает. Ему же полив нужен, удобрения. Или выкидывай, или спасай, третьего не дано.
— Выкинуть — это слишком просто, — мрачно ответил Артём.
— А засушить до состояния гербария — это сложно и душевно?
В тот же день Артём поехал в садовый центр. Он бродил между стеллажами, оглушённый яркой зеленью и запахом влажной земли. Он купил специальный грунт, удобрение «Для фикусов Бенджамина» и небольшую лампу, которую продавец назвал «фитолампой для досвечивания».
В воскресенье утром он расстелил на полу старую газету и принялся за работу. Он вынул фикус из горшка. Земляной ком был сухим и пронизан тонкими, почти мёртвыми корнями. Он аккуратно стряхнул старую землю, его пальцы погрузились в прохладную, пахнущую жизнью новую почву. Он вспомнил, как Катя ворковала над ним: «Смотри, какой он у нас крепенький! Новый листик выпускает!» У него же получалось грубо, неумело, он боялся сломать хрупкие корни.
И тогда он увидел его. Почти у самого основания ствола, спрятанный под скелетом отмершего листа, торчал тонкий, сморщенный, как изюминка, засохший бутон. Цветок. Он никогда не знал, что фикусы цветут. Катя, наверное, мечтала увидеть это все те годы, что ухаживала за ним. А он появился, когда её не стало, и умер, так и не распустившись.
Внезапно Артём всё понял. Со всей болезненной, ослепляющей ясностью. Он пытался закрасить их общие стены, выжечь память о ней калёным железом своей новой «свободы». Но он упускал самое главное. Память — это не цвет стены. Это живое растение. Его нельзя закрасить. Его можно только убить, забросив, или взращивать, принимая таким, какое оно есть — с его историей, с его капризами, с его увядающими листьями и нераспустившимися бутонами. Иначе останется только мёртвый ствол и горшок с сухой, бесплодной землёй.
Он не мог выбросить фикус. Так же, как не мог выбросить те три года своей жизни. Они были его частью. Почвой, из которой он рос. Удобренной и счастливыми моментами, и болью расставания.
Он отменил свидание, которое у него было запланировано на вечер с другой девушкой, найденной в приложении. Вместо этого он бережно пересадил растение в новый, чуть более просторный горшок, полил его отфильтрованной водой и установил над ним лампу. Тёплый, искусственный свет мягко лёг на пожелтевшие листья.
Потом он сел на пол рядом с фикусом, прислонился спиной к белой, холодной стене и закрыл глаза. Он не пытался больше ничего закрасить, выбросить или забыть. Он просто сидел и дышал. Глубоко и ровно. А в комнате пахло не краской и не свободой. Пахло живой землёй. И это был самый честный и пронзительный запах из всех, что он знал.