Она сидела, уставившись в монитор, минут десять. В комнате было тихо, только тикали старые часы на стене и слышался храп дяди Коли за стеной. Вся её выстроенная защита — холод, безразличие, «он для меня умер» — рухнула в один момент. Обида, которая три года спала под слоем «мозоли», проснулась и начала жечь с новой силой.
Он не на приисках. Не в Дубае. Он в Твери. В трех часах езды на электричке. Грузит муку в маленькой пекарне. Скрывается.
Юля начала лихорадочно искать информацию. Пекарня «Хлебный дар». Адрес: Тверь, микрорайон Южный, улица Левитана. Она открыла карты. Обычная окраина, панельные девятиэтажки, гаражи. Идеальное место, чтобы раствориться в серости.
Она снова и снова смотрела на фото. Гена выглядел… плохо. Похудел, осунулся. Даже через нечеткое фото чувствовалась эта его вечная суета, сменившаяся какой-то забитостью.
— Ну здравствуй, братик, — прошептала она.
Утром на работе Юля подошла к начальнику.
— Николай Сергеевич, мне нужен отгул на завтра. И сегодняшний день я отработаю до десяти вечера.
Начальник, тучный мужчина в очках, удивленно поднял брови.
— Смирнова? Вы же за три года ни разу не просили. Что-то случилось?
— Семейные обстоятельства, — коротко ответила она. — Нужно съездить в Тверь.
— Ладно, идите. Но отчет по логистике чтоб был на столе в понедельник.
Весь оставшийся день Юля работала как автомат. Внутри неё кипел странный коктейль из ярости и холодного любопытства. Она не собиралась требовать деньги. Она была не дурой и понимала: если он грузит муку в Твери, у него нет её пятисот тысяч. И за три года инфляция превратила их в пшик. Она ехала за другим. Ей нужно было увидеть его крах. Увидеть, как он живет, зная, что он сделал. Ей нужно было посмотреть ему в глаза и увидеть там… что? Стыд? Страх? Или пустоту?
Вечером она позвонила Паше.
— Паш, это Юля. Скажи, Гена когда-нибудь упоминал Тверь? Ну, может, родственники там или знакомые?
— Тверь? — Паша помолчал. — Погоди… У него же там вроде зазноба была когда-то, еще до того, как он в бизнесмены подался. Катя, кажется. Или Лена. Она из Твери приезжала в Москву на курсы какие-то. Но они лет пять как не общались. А что?
— Да так. Просто мысли вслух. Спасибо, Паш.
— Юль, ты чего задумала? Нашла его, что ли?
— Нет, — соврала она. — Просто сон плохой приснился. Спи, Паш.
Она не спала всю ночь. Собирала небольшую сумку, проверяла расписание электричек. В голове крутились диалоги — сотни вариантов того, что она скажет ему при встрече.
«Ну как, Гена, бизнес процветает? Хорошо мука продается?»
«Памятью родителей клялся, помнишь?»
«Я три года не ела ничего вкуснее макарон из-за тебя!».
Нет, всё не то. Пафосно, мелко. Она просто хотела войти в эту пекарню и молча встать перед ним. Посмотреть, как у него выпадет из рук ящик.
***
Субботнее утро выдалось туманным. Юля стояла на платформе Савеловского вокзала, сжимая в руке стакан с дешевым чаем. Вокруг суетились дачники, студенты, какие-то шумные компании.
Электричка тронулась. За окном поплыли серые подмосковные пейзажи: голые деревья, платформы, бетонные заборы с граффити. Юля смотрела в окно, но видела только лицо брата из того вечера. Его сияющие глаза, его «честное слово», его салфетку.
«Я же ради нас стараюсь, Юлька…»
— Врун, — тихо сказала она, прислонившись лбом к холодному стеклу.
Дорога до Твери заняла чуть больше трех часов. Город встретил её таким же туманом и запахом вокзальной шаурмы. Юля не стала брать такси — экономия вошла в привычку. Она нашла нужный автобус.
Микрорайон Южный оказался типичным «спальником». Грязь под ногами, облупившиеся фасады магазинов, старые детские площадки. Юля шла по навигатору, чувствуя, как с каждым шагом внутри всё больше холодеет.
Вот она. Улица Левитана. Небольшой торговый ряд на первом этаже длинной девятиэтажки. Вывеска «Хлебный дар» была новой, яркой — желтые буквы на коричневом фоне. Пахло свежим хлебом и ванилью. Запах был таким уютным, таким «домашним», что Юлю на секунду передернуло. Это было несправедливо.
Она подошла к витрине. Внутри было светло. За прилавком стояла та самая женщина с фото. Она улыбалась какому-то покупателю, упаковывая рогалики в бумажный пакет. Гены не было видно. Юля обошла здание. С торца была тяжелая железная дверь и небольшая рампа для разгрузки. Там стоял тот самый фургон.
Юля видела, как из проходной потянулись люди. Усталые женщины в бесформенных куртках, мужчины с обветренными лицами, пахнущие табаком и тяжелым трудом. Юля не сводила глаз с двери. Сердце колотилось где-то в районе горла, мешая дышать, но внешне она оставалась неподвижной, как манекен.
Гена вышел последним. Он шел, глядя себе под ноги, сутулясь еще сильнее, чем на той фотографии из интернета. Грязная кепка была натянута почти до бровей. Он поравнялся с воротами, и в этот момент Юля сделала шаг вперед, перерезая ему путь.
— Здравствуй, Гена.
Он вскинул голову. Секунду его лицо оставалось пустым, как чистый лист бумаги, а потом на нем отразился такой дикий, первобытный ужас, что Юле на мгновение стало не по себе. Он не закричал. Он просто отшатнулся и, не раздумывая, бросился в сторону, прочь от неё, в темноту между гаражами. Это было не бегство осознанного человека, а инерция перепуганного зверя.
— Гена! — крикнула она.
Голос прозвучал на удивление спокойно и твердо. Без злобы. Без надрыва. Просто констатация факта.
— Гена, остановись. Я не с полицией приехала.
Он замер через десять метров. Спина его мелко дрожала под тонкой курткой. Он стоял так полминуты, прежде чем медленно, очень медленно обернуться.
— Юлька? — прохрипел он. Голос был сорван, словно он долго кричал или не разговаривал несколько дней. — Ты… как ты тут?
— Нашла, — она подошла ближе, сохраняя дистанцию. — Пойдем куда-нибудь. Здесь холодно. Нам надо поговорить.
— Я… мне некогда, Юль, — он затравленно оглянулся на гаражи. — Мне на подработку надо. Там фуру разгружать…
— Гена, — она посмотрела ему прямо в глаза, и он вздрогнул. — Фура подождет. Я ехала сюда три часа не для того, чтобы смотреть, как ты бегаешь по кустам. Пошли.
***
Они сидели в «Столовой №1» — заведении, которое сохранило дух девяностых в самом худшем его проявлении. Липкие клеенчатые скатерти, запах переваренной капусты и хлорки, тусклые лампы под потолком. За соседним столом двое рабочих молча ели борщ, запивая его мутным компотом.
Перед Геной стояла тарелка с серыми макаронами и заветренной сосиской. Он к ней не притрагивался. Его руки, серые от въевшейся мучной пыли и какой-то мазутной грязи, лежали на коленях под столом, но Юля видела, как дрожат его плечи.
— Ты выглядишь паршиво, — сказала она, глядя на его осунувшееся лицо. В углах глаз Гены залегли глубокие морщины, а кожа приобрела странный пергаментный оттенок.
— Да ладно, нормально, — он попытался усмехнуться, но вышла судорожная гримаса. — Работа тяжелая просто. Пыль эта… легкие забивает. Ты-то как? Красивая. Пальто вон новое.
— Пальто старое, Ген. Ему четыре года. Просто я за ним ухаживаю. В отличие от своей жизни, которую ты мне подкорректировал.
Гена опустил голову. Он вдруг схватил алюминиевую вилку и начал скрести ею по скатерти, выцарапывая невидимые узоры.
— Прости, Юль. Я знаю, что ты мне не веришь. Я сам себе не верю.
— Рассказывай, — приказала она. — Коротко и по делу. Где деньги, Гена? Где твои кофемашины и миллионы?
Он выдохнул, и этот звук был похож на свист пробитого колеса.
— Да нет никаких машин. Не было их уже через неделю после того, как я у тебя деньги взял. Понимаешь, те пацаны… они всё так обставили красиво. Склады показали, накладные. Я же, дурак, думал — схватил бога за бороду. Перевел им всё. Твои пятьсот и свои сто пятьдесят, что с продажи старой девятки остались. И привет.
— И что?
— И всё. На следующий день телефоны отключены, офис закрыт. Я к ним — а там пустая комната и бабушка-вахтерша, которая говорит, что они её за три дня аренды кинули.
Гена наконец поднял на неё глаза. В них не было хитрости, только бесконечная, тупая усталость.
— Юль, я когда понял, что всё… я думал, в петлю полезу. Честно. Я же клялся тебе. Родителями клялся. А потом представил, как ты на меня смотреть будешь. Твой этот взгляд… правильный. Молчаливый. Я испугался, Юль. В натуре испугался. Гнева твоего, позора этого. Подумал — уеду. Заработаю по-тихому, верну с процентами, и тогда уже явлюсь. Как герой.
— Героя из тебя не вышло, — сухо заметила Юля.
— Не вышло, — он горько хмыкнул. — Кому я нужен без образования и с такой историей? В Москве меня быстро вычислили бы, я и рванул сюда. Тут документы особо не спрашивали поначалу. В пекарне этой прижился. Грузчиком, подсобным, тестомесом иногда подменяю.
— И сколько ты заработал за три года своего «геройства»? — Юля прихлебнула остывший чай, который на вкус отдавал содой.
Гена замялся. Он полез в карман куртки, вытащил пачку дешевых сигарет, покрутил в руках и убрал обратно — в столовой курить было нельзя.
— Жизнь тут, Юль, копеечная. Но и платят так же. Я за жилье отдаю ползарплаты — комнату снимаю у одной бабки полоумной. Ем вот… здесь. Или в пекарне что брак остается — сушки, хлеб черствый.
— Гена, я спросила: сколько?
Он замолчал, глядя в окно, за которым проносились редкие машины, освещая фарами мокрый асфальт.
— Сто пятьдесят тысяч, — тихо сказал он. — Под матрасом держу. В наволочку зашил. Каждый месяц по пять, по десять тысяч откладывал. Когда больше, когда меньше. Это на случай… ну, если найдешь меня. Или если сдохну, чтобы хоть похоронить было на что, не в общей яме.
Юля почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Не жалость — это было бы слишком просто. Скорее, осознание масштабности этой нелепой, дурацкой трагедии. Сто пятьдесят тысяч. За три года жизни впроголодь, в бегах, в постоянном страхе. Пятьдесят тысяч в год. Цена его свободы и её разрушенной мечты.
— Пошли, — она встала.
— Куда?
— За деньгами твоими. Я не собираюсь сидеть здесь до закрытия.
***
Комната, которую снимал Гена, была еще хуже, чем Юля себе представляла. Темный коридор, заваленный старым хламом, запах кошачьей мочи и пыли. В самой комнате — железная кровать, покосившийся шкаф и стол, заваленный пустыми пакетами от лапши быстрого приготовления.
Гена, суетясь и постоянно извиняясь, бросился к кровати. Он перевернул матрас, вытащив на свет грязную, засаленную подушку. Трясущимися руками он начал разрывать шов на наволочке.
— Сейчас, Юль… сейчас. Я всё до копейки… Я же записывал в тетрадочку. Вот, смотри.
Он вытащил пачку купюр, перевязанную аптечной резинкой. Деньги были разными — сотки, пятисотки, редкие тысячи. Пачка была толстой и пахла так же, как и всё в этой комнате — безнадегой.
— Вот. Здесь ровно сто пятьдесят. Проверь.
Он протянул ей деньги, и Юля увидела, как его пальцы ходят ходуном. Он смотрел на неё снизу вверх, и в этом взгляде было что-то собачье, жалкое.
— Юль, ты не думай… я не отказываюсь. Я еще пять лет буду отдавать. Больше буду! Я на вторую работу устроюсь, там на вокзале ночные смены есть, вагоны разгружать. Я всё верну, честно. До копейки. Плюс те сто тысяч, что обещал. Я их тоже отдам.
Юля взяла пачку. Она была тяжелой и какой-то неприятной на ощупь. Она посмотрела на брата, на его старую куртку, на красные от мороза и работы руки, на седую прядь, которая выбилась из-под кепки.
Ей вдруг стало невыносимо скучно. Все те гневные речи, которые она готовила три года, все те обвинения и требования справедливости — всё это рассыпалось в прах перед видом этой нищеты.
— Сядь, Гена, — сказала она.
Он послушно опустился на край кровати, сложив руки на коленях.
— Знаешь, — она медленно убрала деньги в сумку. — Я ведь три года жила только одной мыслью. Как я тебя найду. Как я тебе в лицо плюну. Как заберу всё до последней нитки. Я думала, что эти пятьсот тысяч — это всё, что у меня было. Моя квартира, моё будущее, моё спокойствие.
Гена всхлипнул, закрыв лицо руками.
— Прости, Юлька… дурак я. Конченый дурак.
— Нет, ты не дурак, Гена. Ты просто… такой вот. Хаотичный. Безответственный. Вечно ждущий чуда. А я — дура. Потому что поверила, что родная кровь что-то значит в вопросах бизнеса.
Она подошла к окну, за которым висела тусклая луна, едва пробивающаяся сквозь тучи.
— Я беру эти сто пятьдесят тысяч. Остальное мне не нужно. Можешь не записывать больше в свою тетрадочку. Долг закрыт.
Гена вскинул голову, его глаза округлились.
— Как закрыт? Юль, там же еще триста пятьдесят! И сверху… Ты чего? Это же твоя квартира! Твоя жизнь!
— Моя жизнь стоит дороже, чем триста пятьдесят тысяч, — жестко оборвала его Юля. — Я три года тратила её на то, чтобы ненавидеть тебя. Это слишком большая цена за остаток долга. Считай, что за эти пятьсот тысяч я купила правду. О тебе. О себе. О том, что у меня больше нет брата, на которого можно опереться. Это была дорогая покупка, но полезная. Теперь я свободна.
— Юль… — он поднялся, сделал шаг к ней. — Но мы же… мы же одни остались. Помнишь, как мать говорила? «Держитесь друг за друга». Ну неужели ты вот так все оборвешь? А, Юль? Я прекрасно знаю, что перед тобой я очень виноват, и я с себя греха этого не снимаю. Просто… Давай хотя бы общаться будем? Хотя бы созваниваться изредка…
Юля посмотрела на него так, что он осекся.
— Мать много чего говорила, Гена. Но она не знала, что ты решишь «подержаться» за мой счет и уйти в закат. Я тебя прощаю. Не потому, что я такая добрая. А потому, что не хочу больше таскать тебя в своей голове. Ты себе не представляешь, как я жила эти годы… Гена, если бы ты тогда пришел, все нормально объяснил, сказал, что обжегся, деньги аферистам отдал… Да я бы поняла. Покричала бы, отругала, но так бы не мучилась. А ты взял и просто сбежал! Гена, ты от меня, от родной сестры, скрывался, как от коллекторов!
— Значит… мы больше не увидимся? — в его голосе прорезались слезы, настоящие, детские.
— Не знаю. Может, когда-нибудь. Через много лет. Когда я забуду, как пахнет эта столовая и как дрожали твои руки. Но сейчас… сейчас тех брата и сестры, которые были, больше нет. Есть я — женщина, которая сама строит свою жизнь. И есть ты — человек, который прячется в Твери. Наверное, даже хорошо, что так вышло… Я высказалась, и мне легче.
Она пошла к выходу. На пороге она обернулась.
— Деньги эти… сто пятьдесят… я потрачу на себя. Куплю нормальное пальто. Поеду к морю на неделю. А потом начну копить заново. И в этот раз, Гена, я никому не дам ни копейки. Даже если мне будут клясться всеми святыми.
— Юлька! — крикнул он, когда она уже открывала входную дверь. — Я правда хотел как лучше! Честное слово!
— Твое «честное слово», Гена, стоит ровно столько, сколько та салфетка на кухне. Прощай.
***
На улице стало еще холоднее. Юля шла к вокзалу, чувствуя приятную тяжесть сумки на плече. Сто пятьдесят тысяч не решали её проблем с ипотекой. Они не возвращали потерянные годы. Но когда она вошла в здание вокзала и увидела свое отражение в темном стекле, она вдруг поняла, что у неё расправились плечи.
Она купила билет на ближайшую электричку до Москвы. Сев у окна, она достала телефон и удалила из списка контактов номер Гены, который хранила все эти три года как напоминание об обиде.
Поезд тронулся. Тверь постепенно исчезала в темноте, превращаясь в россыпь тусклых огней. Юля закрыла глаза. Перед ней не было больше образа брата, не было схем с кофемашинами, не было злости.
Она чувствовала только легкую пустоту и тишину. Впервые за долгое время она не думала о том, как сэкономить на обеде или сколько знаков ей нужно откорректировать до рассвета. Пятьсот тысяч рублей. Хорошая цена за то, чтобы стать взрослой. Хорошая цена за то, чтобы перестать ждать чудес от людей, которые на них не способны.
Электричка мерно постукивала на стыках рельсов. Юля прислонилась лбом к холодному стеклу и едва заметно улыбнулась. Завтра она проснется, пойдет в магазин и купит самый вкусный кофе, который сможет найти. А потом пойдет смотреть объявления о продаже квартир. Пусть маленьких. Пусть далеко. Но своих. Без салфеток, без расписок и без призраков прошлого.
А в это время в темной комнате на окраине Твери Гена Смирнов сидел на краю кровати и смотрел на пустое место под матрасом. Он плакал — беззвучно, горько, понимая, что сегодня он потерял гораздо больше, чем сто пятьдесят тысяч рублей. Он потерял последнюю ниточку, которая делала его человеком. Но где-то в глубине души он знал: Юля права. Это была единственная правда, которую он заслужил.
Дорога в Москву была долгой, но Юле казалось, что поезд летит. Каждая минута отдаляла её от Твери, от Гены, от той маленькой, обманутой девочки, которой она была. Она возвращалась к себе. И эта встреча была гораздо важнее той, что произошла сегодня.
***
Часть суммы Юля положила на счет. Чтобы заново собрать сумму, которой бы хватило на первоначальный взнос по ипотеке, нужно было горбатиться при таких «вводных» еще несколько лет. После встречи с братом неожиданно стало легче. Обида не прошла, нет. Она вряд ли вообще когда исчезнет… просто Юля перестала верить в чудо.
Пятьдесят тысяч она все таки потратила — она поехала на море.
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подисаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.