Но Никита Барков знал что там творилось…
Какого черта он не уезжает?
Артём помогает забраться в машину и захлопывает дверь, трусцой обегая капот.
Прячу подбородок в воротник шубы, глядя перед собой.
— А вы не лучшие друзья, да? — спрашивает он, усевшись на водительское место. — У вас в семье здороваться не модно?
Я бы не хотела обсуждать «семейные» дела с посторонними. Все-таки, Барков-старший почти публичная личность, и его дела должны иметь какую-то частную неприкосновенность. Это все отговорки, на самом деле я просто не хочу поливать его сына грязью перед кем-то, кроме Аньки. Вот с ней я никогда не скуплюсь.
Внутренним зрением чувствую присутствие рядом БМВ.
За это время можно было прогреться два раза и спокойно отчалить. Но машина все еще здесь. И у Форда, в отличии от неё, передние стёкла не тонированные.
Барков, чтоб тебя… проваливай!
— Мы уже здоровались сегодня, — вру я.
На самом деле мы никогда не здороваемся.
Наше знакомство выглядело так, будто я до него парней не видела. Но я и правда втрескалась в него тогда. С первого взгляда, как полная дура.
Просто он был другой.
Блондин. Необычный и красивый. Значительно выше и значительно тяжелее меня, что случается в моей жизни не так часто. Видимо, мажорство меняет в людях какой-то ген и они становятся вот такими — глубоко уверенными в себе болванами с модными стрижками и усмешками в глазах.
Когда мы встретились в первый раз, он так на меня посмотрел… С удивлением и заминкой. Он на меня пялился! Но потом понял, что я просто лужей растеклась, и в туже секунду обрубил мне все крылья, явив свое истинное хамское лицо!
И этот придурок не знаком с таким словом, как «привет». Если услышу от него такое, получу культурный шок.
— Давай я, — тихо говорит Артём, забирая себе мои руки, которые я по инерции грела дыханием.
Он обнимает их своими тёплыми ладонями и подносит к губам. Сосредоточенно дует и поднимает на меня спокойный глаза.
— Что-то у нас не так пошло, да? — спрашивает он.
— Угу…
Смотрим на наши руки, и я не знаю что сказать. Мои мысли пляшут, как пьяные.
— Давай ещё раз попробуем? — подняв пальцем мой подбородок, предлагает Артем.
Глубоко вдохнув, смотрю на парня.
Он ждёт, и в его глазах нет даже намека на веселье.
Просто мне нужно выкинуть из головы черный БМВ, вот и все. И его водителя тоже. Навсегда. Перешагнуть и топать дальше. Если он думал, что я стану за ним бегать, как собачонка, то это не так! Я не буду бегать, Барков. Можешь быть спокоен.
— Просто… давай не будем сильно спешить? — прошу я тихо.
— А мы разве спешили?
Ну вот.
— Артём Тракторович, — строго говорю я. — Мы только вчера познакомились.
Его губы разъезжаются в улыбке. Щёлкнув меня пальцем по носу, говорит:
— Да? А мне показалось, будто мы всю жизнь знакомы.
Улыбаюсь, качая головой. На душе становится легче. Пристегнув ремень откидываюсь в кресле. Мотор Форда начинает тарахтеть, и машина плавно сдает назад. Выруливаем на дорогу, и так же плавно пускаемся в обратный путь.
Запрещаю себе смотреть в зеркало. Вместо этого тихо спрашиваю:
— Почему он придурок?
— Кто?
— Барков, — поясняю, глядя в окно.
Артём издаёт смешок и удивленно бросает:
— А ты что, не согласна?
Я очень даже согласна. Но я не могу просто принять его мнение, как факт. Мне бы хотелось понять, на чем оно основано. Ладно. Мне просто, черт возьми, нужно знать, почему придурком его считаю не только я!
— Может быть… — пожимаю плечом.
Чувствую на своем лице пристальный взгляд, но упрямо смотрю перед собой.
— Ну я не знаю, — говорит Артём спокойно. — Наверное, таким родился.
— Каким?
— Хочешь о Баркове поболтать? — спрашивает раздраженно.
— Не кричи… — говорю мрачно.
— Даже не начинал, — резко даёт он по тормозам.
До следующего светофора едем в полной тишине. И до того, который за ним, тоже. Я уже решаю, что тема закрыта, но тут вдруг слышу:
— Он в школе был «троллем».
— В смысле? — смотрю на парня удивленно.
Барков? Троллем?!
Смотрю в боковое зеркало, но за нами нет никаких черных БМВ.
— Они переехали откуда-то. Пришёл к нам классе в пятом. Зализанный, как придурок. И такой дотошный, просто жесть. Руку всегда тянул, на любой, блин, вопрос. Просто адский ботан, — хохотнув, продолжает он. — Прямо настоящая девка. И он класса до восьмого ходил с таким дебильным «дипломатом». Ну знаешь, такой квадратный с замками-крокодилами…
— Знаю, — почему-то хрипит мой голос.
— У его бати тогда денег не было ему даже на портфель нормальный. Они в общаге вроде жили вдвоём.
— И что? — вдруг злюсь я. — Поэтому он придурок?
Меня вдруг неимоверно злит такое высокомерное и поверхностное мышление в отношении кого бы то ни было!
— Нет, не все, — сделав голос ледяным, Колесов намекает на то, что ему не нравится такие наезды в его адрес.
Поджав губы, смотрю на снежинки, которые засыпают лобовое стекло, но дворники безжалостно их разгоняют.
— Он был недотрогой. Ни с кем из пацанов не общался. Такой странный фрик.
— А с ним хотели общаться? — буркаю я, прекрасно представляя, какими жестокими бывают дети.
— В основном его все стебали, — рассуждает Артём. — Но правда, не стебануть его — это надо было быть совсем ленивым. Он пару лет проходил в одном и том же свитере и галстуке. Галстуке, — качает он головой, будто погрузился в воспоминания.
Мне становится дико неприятно от всей этой истории. Лучше бы я не спрашивала. Лучше бы я не спрашивала, теперь придурком мне кажется не Барков, а Артём Трактор Колесов.
— Учился на одни пятерки. Ни одной, блин, четверки! Ни одной. Учителя его просто боготворили.
— Он закончил школу с золотой медалью, — вдруг говорю я.
— Ну да, папаша подсуетились, — усмехается он.
— Это официальная версия? — грубо спрашиваю, посмотрев на него.
Сжимаю зубы, не понимая, почему все это так меня бесит?
— Это факт, — бросает он.
Это фигня собачья! Его медаль в рамке висит в кабинете его отца. С проплаченными достижениями так не поступают!
— И что дальше? — спрашиваю я.
— Дальше он начал драться, — жестко говорит Колесов. — Бросался на всех, как псих, пока отца в школу не вызвали. Че-то он там ему вправил, но до девятого класса сынок его все равно был, как отшипенец. С ним водиться было позорно.
— А после девятого? — опять хрипит мой голос.
— После девятого его батя начал что-то там зарабатывать, и его перевели в гимназию первую, но там тоже был какой-то скандал, — снова усмехается Артем. — Даже не знаю, где он в итоге доучился. И, судя по тому, что его выперли из универской команды программистов, нифига не поменялось. Как был он придурошным ботаном, так и остался.
Выперли из универской команды?
Картинки за окном сменяют одна другую, и под гробовую тишину салона это выглядит странно.
Вижу «родной» указатель на улицу с домом Барковых и заранее отстегиваю ремень. Как только машина тормозит у ворот, тянусь к ручке и, обернувшись, спрашиваю:
— Он тебе тоже дал в нос?
— Нет. Он до меня бы не допрыгнул.
— Сейчас допрыгнет.
— Так ты тоже из этих? — с иронией бросает он, глядя на меня, как на жалкую дуру.
— Из каких?
— Из тех, кто по нему сохнет.
Мои щеки обдает жаром. Лицо Колесова становится презрительным. И в этот момент я немного его боюсь.
— Я — это я, — говорю, отвернувшись. — И со вчерашнего дня ничего не изменилось.
Выпрыгнув из машины, громко хлопаю дверью. Скрипя снегом, прохожу в калитку, злясь от того, что парковочное место младшего Баркова пустое, и от того, что мне есть до этого дело.
***
— Бронировали? — интересуется девушка-администратор, перехватив меня между гардеробом и стойкой.
— Да, — расстегиваю я крючки на своем полушубке. — На Морозову.
— Одну минутку…Осматриваю набитый людьми зал нового морского ресторана, но здесь просто море лиц, и я даже не знаю, на ком сконцентрироваться.
Окна от пола до потолка, резные деревянные столы, узорчатые подушки на стульях, в общем такой себе уютный «прованс».
Вчера было открытие, поэтому сегодня на места особый спрос, даже не знаю, как умудрилась втиснуться. Стол освободился за минуту до моего звонка, иначе нам бы пришлось ждать следующей недели.
Ну что ж. Я везучая.
Обернувшись через плечо, смотрю на свою пеструю компанию, улыбаясь и маша маме рукой. Она расстегивает свою забавную рыжую шубу, изучая потолок, пол, стены, в общем, все что видит. На ней черное трикотажное платье, которое подчёркивает тот факт, что через три месяца она станет мамой. И выглядит это очень мило, по-моему.
Мои глаза сами собой расширяются, когда цепляются за приближающуюся парочку отдыхающих, вернее — уходящих.
Это Кирилл Дубцов в компании декана нашего факультета. То есть своей матери — очень ухоженной и аристократичного вида женщине, рядом с которой женщина вроде моей мамы выглядела бы слегка бездомным котёнком. На ней костюм, состоящий из юбки и пиджака, на груди блестит камнями какая-то брошь, тёмные короткие волосы аккуратно зачесаны назад.
Она значительно старше моей мамы. И я с ней никогда не общалась. От нее веет такой властностью, что посещает желание опустить глаза, но прежде чем успеваю это сделать, мои глаза встречаются с глазами ее сына.
Взгляд нашего местного принца впивается в мое лицо, а потом начинает быстро шарить вокруг. Шарить до тех пор, пока не находит то, что искал. Аньку.
Держась за локоть своего деда, она слушает их с мамой разговор, но, кажется, отделяется от своего тела, когда рядом с ними вырастает семейный подряд Дубцовых.
Наш декан беседует с Максимом Борисовичем, полностью игнорируя женщин, и все это время взгляд подруги мечется между полом и глазами Кирилла.
Он смотрит на неё через плечо своей матери, положа в карманы руки и слегка расставив ноги.
Началось…
Они как два чертовых магнита. Из этого ничего хорошего не выйдет…
— Все хорошо, — слышу голос администратора. — Пожалуйста, раздевайтесь в гардеробе, и я провожу вас за столик…
— Спасибо… — бормочу я.
Оказавшись рядом с мамой, тихо говорю:
— Добрый вечер.
Цепкие голубые глаза заглядывают в мое лицо, и от этого взгляда хочется спрятаться.
— Добрый, — прохладно улыбается Ирина Дубцова. — Что ж, хорошего вечера, — снова обращается она к Анькиному деду.
— Благодарю, — отзывается он, промокая лоб белым квадратиком носового платка.
Я не уверена, жива ли моя подруга.
Выглядит она так, будто у неё перегорела пара микросхем. Но я очень хорошо ее понимаю. Я понимаю, что в компании нашего декана можно выдержать не так много времени, иначе есть угроза схлопотать заниженную самооценку.
Скосив глаза, подруга смотрит на гардероб, у которого Дубцов помогает своей матери надеть черное классическое пальто…
— Нас накормят? — отвлекает меня мама, чем разряжает обстановку.
— Да… — выдыхаю я. — Раздеваемся.
Спустя пять минут мы усаживаемся за овальный деревянный стол, выкрашенный в белый цвет. И впервые за этот день я не думаю ни о чем.
Наконец-то.
Глядя в меню со всякими морскими гадами, я не думаю ни о чем!
Ни о перспективном футболисте, который смотрел на меня, как на букашку.
Ни о пятиклашке-Баркове, который два года ходил в одном и том же свитере, ни о нем же, ввязывающимся в драки, потому что его троллят, ни о Баркове-студенте, которого… выперли из университетской команды программистов, несмотря на связи его отца и корону на его голове. И тем более я не хочу думать о Баркове, который на досуге в одиночестве посещает киносеансы в старомодных кинотеатрах, где до него я не встречала ни одного знакомого лица.
Он ходит туда, чтобы побыть одному…
Я не видела его со вчерашнего вечера.
— Ну, девицы? — весело восклицает Максим Борисович, указывая рукой на меню. — Кто мне это переведет?
— Ты чего, дедуль? — отстраненно бормочет Анька. — Читать разучился?
— Анюта, — цокает мама. — Я тоже немного торможу. Так сейчас говорят?
— Мам, не прикидывайся старой, — пеняю я, пряча улыбку. — Сейчас говорят «туплю».
— В мое время это называлось «сужать горизонты», — просвещает наш кавалер.
— А в мое — быть «заторможенным», — присоединяется к нему мама, и мы с Анькой начинаем театрально закатывать глаза.
— А как в твое время называли занудство? — хихикает подруга, снова становясь самой собой.
Все же, соприкосновение с Дубцовым накладывает сильные отпечатки на ее психику. У неё сужаются горизонты и она становится заторможенной…
Теряю эту мысль, когда вслед за администратором в зал ресторана заходит… Игорь Николаевич Барков.
В компании очень гламурной женщины, с виду его ровесницы. В дорогущем дизайнерском платье, с дизайнерскими браслетами на запястьях и в сапогах на десятисантиметровых шпильках…
На нем костюм и галстук. Я не видела его сегодня, потому что он уехал очень рано.
Выдвинув для неё стул, ждёт, пока женщина усядется.
На его губах играет легкая улыбка, как и на губах его спутницы. Она расслабленная и какая-то томная. Она — не его родственница, это просто очевидно!
Боже…
Мое сердце останавливается, а потом делает полный оборот вокруг своей оси, а когда в панике смотрю на маму, оно холодеет, как и все мое нутро.
— Мам, — бормочу взволнованно, наблюдая за тем, как расширяются ее голубые глаза.
За нашим столом наступает гробовая тишина, а ещё через мгновение или целую вечность глаза моей любимой мамы увлажняются, и губы начинают подрагивать.
— Мамочка… — зову я в отчаянии, потому что она продолжает смотреть.
Упрямо. Не моргая. Смотреть на то, как ее муж смеётся, прекрасно проводя чертов воскресный вечер в компании какой-то расфуфыренной бабы, в то время как мама проводит вечера за книгой или за вечным ожиданием, когда он, наконец-то, вернётся домой!
А когда по ее побледневшей щеке скатывается слеза, я вскакиваю, с громким скрипом проехавшись стулом по полу.
Улыбка на мужественном лице бизнесмена Баркова немного блекнет, когда он видит меня, и в следующую секунд его глаза, метнувшись в сторону, падают на маму.
Вся его проклятая веселость вмиг улетучивается! Взгляд становится напряженным и пристальным. Впивается в неё, будто клещами!
— Извините, — хрипло произносит мама, медленно поднимаясь из-за стола, а потом так же медленно она уходит, опустив лицо и прикрывая рукой свой живот.
Мгновение смотрю ей вслед, испытывая болезненное давление в груди и, опомнившись, бросаюсь за ней. Замерев на выходе, вижу ее у гардероба, и лезу в сумку, ища свой собственный номерок.
— Оля…
Вздрагиваю, отскакивая в сторону, будто ужаленная.
Игнорируя меня, Игорь Барков широким шагом оказывается рядом с мамой.
Хватая свою шубу из рук гардеробщика, она одевается, продолжая прятать лицо в волосах, а ее руки слегка подрагивают.
— Давай, помогу… — мрачно говорит этот невообразимый козел, пытаясь придержать для неё шубу, но когда она вскидывает голову, мое сердце падает в пятки.
Потому что ее лицо залито слезами!
— Мое пальто, быстро, — велит Барков, пихая свой номерок пареньку, и его голос хрипит, а руки ложатся на ее плечи.
И в этот момент с ней что-то происходит.
И это пугает меня, потому что я никогда в жизни ее такой не видела!
Пихнув его в грудь так, что этот стотонный кретин пошатнулся, она выкрикивает:
— Нне тррогай меня!
— Оля, тихо… — поднимает он руки, «сдаваясь». — Успокойся…
— Нне тррогай меня! — снова кричит она, повторяя свои действия.
Пихает его в грудь со всей дури, и смотрит в его лицо с остервенелой злостью.
— Ббольше никогда мменя нне трогай!
Мое сердце так колотится, что на лбу проступает пот.
Ей нельзя так волноваться! Нельзя!
Продолжение следует…
Контент взят из интернета
Автор книги Зайцева Кристина