Кокон
Семья Каретниковых (мама Лида, папа Сергей и два сына-погодка — пятнадцатилетний Ваня и четырнадцатилетний Кирилл) жила в своей «двушке» на пятом этаже так давно, что стены стали продолжением их самих. Они знали каждый скрип паркета, каждый шепот системы отопления и то, как по-разному гудит вентиляция в ванной и на кухне. Это был их кокон, их замкнутая, уютная вселенная.
Всё изменилось в прошлую субботу. Из соседней квартиры № 48, которая несколько лет стояла пустой, наконец-то донеслись звуки переезда. Скрип двери, шаги, шарканье коробок по полу. Лида, по старой доброй традиции, испекла пирог с капустой и пошла знакомиться. Вернулась с пустой тарелкой и глубоко озадаченная.
— Никого не видела, — пожала она плечами. — Дверь открыл тот, кто внутри был. Взял пирог, пробормотал «спасибо» и всё. Даже лица не разглядела. Кажется, оттуда тянуло жутким холодом, как из открытого подвала.
Сергей хмыкнул:
— Ну и ладно. Значит, скрытные. Ещё лучше — тишина будет.
Но тишины не было. Было нечто обратное.
Ночное шуршание
В первую же ночь Ваня проснулся от странного звука. Не громкого, но настойчивого. Не скрипа и не стука, а скорее… шуршания. Так шуршит сухая кожа или шёлковая бумага, если её медленно мять. Звук доносился из стены, смежной с соседской квартирой, и был таким равномерным, что напоминал дыхание. Ваня натянул одеяло на голову и к утру забыл.
На следующую ночь к шуршанию добавился тихий, едва уловимый скрежет. Кириллу, чья комната тоже граничила с «сорок восьмой», показалось, что кто-то царапает стену изнутри. Не агрессивно, не чтобы проломить, а будто осторожно, длинными ногтями, ведёт по штукатурке, изучая её текстуру.
Днём они пытались поймать хоть какой-то звук. Прилипали ушами к стенам, под любым предлогом выходили на лестничную клетку. Ничего. Абсолютная, гробовая тишина. Казалось, квартира № 48 вымерла. Ни звонка телефона, ни звука телевизора, ни запаха готовящейся еды.
Зато ночью их мир оживал.
— Слышишь? — шепотом спрашивал Ваня, заходя в комнату к брату после полуночи.
Кирилл лишь кивал, глаза его были широко раскрыты. Шуршание стало гуще, в нём появилась текстура, словно за стеной перекатывали мешок с костями. Скрежет превратился в размеренное поскрипывание, как будто старые качели раскачивались в пустоте соседской гостиной.
Пристальный взгляд
Родители поначалу отмахивались. «Показалось», «ветер», «трубы». Но однажды ночью Сергей, разбуженный ощущением чьего-то пристального взгляда, подошел к окну в своей спальне. Он посмотрел на абсолютно тёмное окно квартиры № 48. И там, в этой черноте, увидел смутный силуэт. Высокий, худой, неподвижный. Сергею показалось, что этот кто-то смотрит не на улицу, а прямо к ним, в их спальню, сквозь стены. Он резко дёрнул штору и лёг спать, спиной к окну.
Напряжение росло. Лида стала раздражительной, похудела. Она жаловалась на странные сны, в которых за стеной кто-то плачет, но плач сухой, без слёз, больше похожий на тот самый ночной шорох. Сергей, рационалист до мозга костей, начал войну. Он стучал по батареям, когда звуки становились слишком навязчивыми. Однажды ночью он вышел в подъезд и несколько минут просто стоял перед дверью № 48. Оттуда пахло только пылью, холодом и тленом.
Голоса за стеной
А потом начался смех.
Это случилось глубокой ночью. Сначала тихий, детский смешок, прямо из стены в комнате Вани. Потом второй, чуть глубже, в стене у Кирилла. Они не были злыми. Они были… игривыми. Но от этой игривости стыла кровь. Смешки перебегали по стенам, будто двое невидимых детей играли в догонялки по периметру всей их квартиры.
Каретниковы не выдержали. На семейном совете было решено: утром Сергей идёт к участковому.
Утром Сергей ушёл. Лида, бледная, как полотно, мыла посуду. Мальчишки сидели в своей комнате, боясь прикоснуться к стенам.
Вдруг из стены, прямо из-за изголовья Ваниной кровати, раздался голос. Тихий, шелестящий, словно сложенный из того самого ночного шуршания.
— Мама…
Лида застыла с тарелкой в руках. Лёгкий пар поднимался от горячей воды, но ей стало холодно.
— Мама, — повторил голос, уже из кухонной стены. — Поиграй с нами. Нам так одиноко днём.
Кирилл, дрожа, вышел в коридор. Он не смотрел на дверь, он смотрел на стену. И увидел, как из тонкой трещины на штукатурке, словно из раны, медленно, с противным шуршащим звуком, начал просачиваться серый, пыльный мусор. Клочья паутины, обрывки старой бумаги, осколки засохшей штукатурки. И вперемешку с этим — тёмные, длинные, словно обгоревшие, волосы.
Лида медленно, как лунатик, пошла на звук. Она подошла к стене в гостиной, прижалась к ней ухом.
— Мы тут, за стенкой, — прошептали сразу несколько голосов, старых и детских, сплетаясь в один. — Мы всегда тут были. Просто вы никогда не слушали. А ночью слышно лучше.
Последние жильцы
Дверь с подъезда открылась. Это вернулся Сергей. Увидев бледное лицо жены и проступающий по стене мусор, он побледнел сам.
— Участковый говорит, что в сорок восьмой уже лет двадцать никто не живёт, — хрипло произнёс он. — Последние жильцы… мать с двумя детьми. Они умерли. От голода и жажды. Их нашли через месяц. Говорят, мать сошла с ума, замуровала окна и заклеила все щели, чтобы… чтобы звуки извне не мешали.
Он замолчал, глотая воздух.
— Каким звукам? — еле выдохнула Лида.
Сергей посмотрел на неё пустыми глазами.
— Чтобы не мешали ей слушать стены. Она говорила, что в стенах живут другие. Тихие. И они шепчут.
В тот вечер Каретниковы не ложились спать. Они сидели в центре гостиной, обнявшись, при свете всех ламп, и смотрели на стены. Стены молчали. Была полная, оглушительная тишина.
Но все они знали — это затишье. Это лишь значит, что по ту сторону кто-то тоже прильнул к стене и затаился, слушая. И ждёт, когда в их квартире наконец воцарятся тишина и тьма, чтобы снова начать свою тихую, размеренную, вечную жизнь. Прямо здесь, за тонким слоем штукатурки. Всего в сантиметре от них.