Тихон Игнатьевич Полуэктов застыл в своем кожаном кресле, которое с каждым его вздохом издавало звук, похожий на тихий стон. Не монолог, а целый многосерийный мысленный спектакль разворачивался у него в голове, с единственным спонсором и главным антигероем – словом «коекакеры».
О, это был не просто термин. Это была целая философская концепция, универсальный код к пониманию современной реальности. Сломанный станок, сломанный с таким изяществом, будто он совершил акт протестного суицида. Клавиатура, залитая латте, с таким выражением клавиш, будто они застыли в предсмертном крике. Отчет, составленный так, словно его писала нейросеть, которую тренировали на криминальных форумах, – связно, но с полным отрицанием логики и смысла.
Команда. Собирательное существо. У него совесть, кажется, находится в анабиозе на удаленном сервере, а ответственность вышла в неоплачиваемый декрет еще в прошлом квартале.
Соберешь их на планерку, начнешь вдохновлять, говорить о миссии, о светлом будущем. А в ответ – отточенная, как лезвие гильотины, фраза: «Не нравится – мы пошли».
И вот тут Тихон Игнатьевич, потомок людей, строивших заводы в чистом поле, чувствует себя абсолютно беспомощным. Его ответ «Ну и идите» застревает в горле комом. Потому что кадровый голод – это реальность пострашнее любого министра. Уйдут эти «котекакеры», и он останется один. Один против тишины в цехах, горящих сроков и требований министерства.
А их коронная фраза, от которой у него начинает дергаться не просто глаз, а, кажется, все лицевые нервы разом: «Как платите, так и работаем». В этой простоте – вся бездна народной прагматики, против которой, как говаривали его предки, нет приема.
И вот рождается в его голове главный, мучительный вопрос: а как, черт возьми, до них достучаться? Как зажечь в этих глазах, привыкших только к отражению экрана смартфона, хоть какую-то искру? Он чувствовал, как его собственные мысли, словно хвост мифического змея, начинали медленно заглатывать сами себя.
Забросать деньгами?
Логично. Но его внутренний голос, отточенный годами бюджетных битв, тут же поднимает тревогу.
Западня финансовая: «А с чего, собственно, поднимать? – шепчет внутренний бухгалтер. – Фонд оплаты труда спущен свыше, как скрижали с горы. Его благословило само Министерство. Ты пойдешь против системы?» Тихон Игнатьевич мысленно рисует себя, идущим на штурм кабинета министра. И чувствует, как в области пупа начинается легкое, но неотвратимое шевеление – предвестник краха. Нет, против министров не пойдёшь. Пупок – вещь ненадёжная, развяжется.
Но допустим, чудо. Нашел лазейку. Изрезал сметы, урезал «корпоративный кофе», провел махинации с амортизацией – вот она, заветная прибавка. И тут подстерегает его западня вторая, психологическая. А кто гарантирует, что это сработает? Что он не услышит в ответ (не вслух, конечно, а в том самом многозначительном молчании): «Ну наконец-то, босс просек фишку! Жаль, по-мелочи. Значит, можем давить дальше». И тогда он окажется в роли того, кто, спасаясь от пираний, бросает им кусок своего же мяса.
Или стать своим в доску?
Отбросить устаревшие парадигмы. Создать атмосферу! Сплочение!
Тихон Игнатьевич пытается представить, как выходит и с пафосом произносит: «Ребята, давайте жить дружно!». И тут же видит мысленным взором их взгляды – уставшие, скептичные, испепеляющие. «Окей. Только сначала расскажи про свой Мерседес». А идея, что «если завод начнет процветать, взлетите и вы», вызывает у него лишь горький смешок. «Ага, щас они поверят в эту сказку. Это ж надо быть последним романтиком, чтобы купиться на эту "собачью радость", переупакованную под духовные скрепы».
И вот он сидит и осознает всю глубину метафоры. Уроборос. Змей, пожирающий собственный хвост. Замкнутый круг. Беличье колесо, в котором он бежит так быстро, что даже не понимает, что оно стоит на месте. Выхода нет.
Что же делать? Остается один, проверенный временем метод –
Закручивание гаек.
Созвать совещание. Озвучить новые драконовские штрафы. Дать задание референту проработать систему жесткого нормирования.
Хотя и здесь его гложет червь сомнения. Этот референт может оказаться кротом. Слить все в общий чат еще до того, как приказ будет подписан. «Ну и черт с ним! – с отчаянием думает Тихон Игнатьевич. – Кому не нравится – свободен! А министру я все объясню просто: низкая производительность – прямое следствие вашей скупости. Не хотите платить за качество – получайте "коекакеров". Спрос рождает предложение».
И, приняв это решение, он не чувствовал ни капли удовлетворения. Лишь горький, металлический привкус на душе. Он потянулся к интеркому, чтобы вызвать того самого референта, но палец замер в сантиметре от кнопки. Словно этот сантиметр был дистанцией между ним и точкой невозврата.
Он понимал: уроборос не побежден.
Он просто сжался еще туже, превратившись из символа вечности в тугой болезненный узел. И главный вопрос, мучительный и безответный, так и повис в стерильном воздухе кондиционированного кабинета, смешавшись с запахом дорогой кожи, несбывшихся планов и тихим гулом системных блоков, хранящих тонны бесполезной отчетности.
Статья была вам близка? Узнали в Тихоне Игнатьевиче себя или своего босса?
Тогда вам прямиком в мой канал на Дзене:
Подписывайтесь, пока ваш начальник не увидел эту статью и не принял вас за того самого референта! А если не страшно — делитесь, обсуждайте и лупите по лайку, чтобы Тихон Игнатьевич в каждом офисе почувствовал моральную поддержку!