Свет ложится сквозь занавеску.
Пыль плывёт в воздухе, как время.
Я стою здесь, на полке. Всё ещё помню.
…Он вернулся из армии — высокий, загорелый, пахнущий дорогой и ветром.
В руках у него — коробка. Внутри я.
Фарфоровая, белая, с золотым кантом.
— Любаш, — сказал он, — из Польши привёз.
Она взяла меня осторожно, как живую. Улыбнулась:
— До лучших времён.
Я стояла за стеклом, слушала, как смеются, как спорят, как играет радио.
А потом пришёл день свадьбы.
Гармошка, крики, запах пирога, блеск колец.
Утром Любаша сняла своё, чтобы месить тесто,
и бросила в меня — солнечный кружок,
звенящий, как сердце.
Потом появилась малышка Светочка, Света, Светик.
Маленькие пальчики, озорной смех,
и я полетела вниз.
Короткий миг полета, глухой удар,
и — шрам у донышка.
Света держала меня, плакала, гладила —
я была счастлива.
Иногда приходила Лидия. Красная помада, дрожащие руки.
«Сына в Афган забрали…» —
её голос ломался,
а я чувствовала, как беда уже в пути.
Годы скрипели дверцами.
Светик выросла, её волосы пахли шампунем «Ромашка» и молодостью.
Помню вечер — девчонки за столом,
лампа с абажуром, шёпот, смешки.
Они варили крепкий кофе, а потом — гадали на гуще.
Светка подняла меня, посмотрела на дно, выдохнула:
— Смотри, будто силуэт… в шляпе! Может, он?
— Да это просто осадок, — засмеялась подружка.
Но в глазах у Светки блеснуло что-то такое —
как у матери когда-то.
Надежда, смешанная со страхом быть счастливой.
А потом — жених.
Я видела, как он коснулся её руки,
и будто покраснела — фарфор не должен, но я смогла.
А потом — другое время.
Лёнька стал Леонидом Сергеевичем.
Громкий, уверенный, тяжёлый.
Любаша наоборот стала тише, прозрачнее.
Глаза — как окна зимой.
Светка уехала, выпорхнула из гнезда.
Чай перестали пить.
Гости перестали приходить.
Смех растворился.
Леонид ушёл к молодой танцовщице.
Однажды я услышала,
как Любаша сказала: «Продам дом, уеду, пропади оно всё».
Меня забыли в серванте, под старым кружевом из пыли.
Она укутала меня, как покрывало. Вечность
И вдруг — шаги.
Тёплые пальцы.
Молодая женщина с запахом красок и ветра. Художница?
— Какая ты красивая, — сказала она. —
Сколько в тебе жизни.
И я зазвенела.
Тихо, еле слышно.
Как если бы сердце снова вспомнило,
что умеет биться.