Пролог. Мезальянс с правильной огранкой
В мастерской месье Дюбуа пахло лимонным маслом и чем-то светлым — будто сам день захаживал сюда отдохнуть.
На полках лежали изящные футляры, в которых покоились камни с характером — надменные рубины, задумчивые сапфиры и хрупкие, как весенний лёд, алмазы.
Месье Дюбуа был человеком редкой честности: умел различать блеск богатства и блеск ума, и предпочитал второе.
Он говорил:
— Камень можно огранить. Совесть — нет.
Его дочь, Алин, была его гордостью — и тревогой.
Умна, воспитана, скромна без жеманства, красива без старания. С ранних лет помогала отцу: принимала заказы, вела учёт, выбирала оправы. Она никогда не говорила лишнего — но в каждом её слове чувствовалась твёрдость, унаследованная не от матери, а от огня, в котором рождается золото.
Мужчин вокруг было достаточно — от торговцев до чиновников, — но Алин удивительным образом не реагировала ни на льстивые речи, ни на обещания.
Она слушала их, как ювелир оценивает необработанный камень: с вежливым вниманием и без особого восторга.
Пока однажды в лавку вошёл Этьен де Вальмон.
Он держался прямо, но шаг его выдавал усталость человека, привыкшего терять не уверенность, но деньги. Был одет просто, но с безупречной чистотой — и это в Париже стоило дороже бархата.
Он принёс старинный перстень с гербом — фамильное кольцо, на котором время уже успело оставить отпечатки чужих рук.
— Продать, — сказал он спокойно.
Алин подняла взгляд, встретилась с его глазами — и почувствовала, что впервые за долгое время смотрит не на покупателя, а на человека, который не хочет обмануть ни себя, ни других.
— Фамильные вещи обычно продают с сожалением, — сказала она тихо.
— Иногда — с надеждой, — ответил он. — Ведь продать — значит дать им шанс снова служить.
Его голос был низок и ровен. Без горечи, но с достоинством, которое не нуждалось в громких словах.
Алин что-то в нём задело: не жалость, нет, — скорее, уважение.
Когда Этьен ушёл, отец хмыкнул:
— Опасный тип. Слишком вежлив, чтобы быть бедным, и слишком беден, чтобы быть опасным.
Через неделю месье де Вальмон вернулся — с деньгами, чтобы выкупить перстень. Он извинился, будто совершил что-то недостойное, и, уходя, заказал кулон — «для сестры, чтобы не грустила». Алин усмехнулась впервые за день.
С тех пор он стал приходить регулярно. То — за заказом, то — за советом, то просто «по дороге». Между ними завязалось то редкое, почти тихое общение, где каждое слово — не для слуха, а для памяти.
Он рассказывал ей о своём поместье — запущенном, разорённом, но родовом; о людях, что ушли, когда ушли деньги; о друзьях, что исчезли, когда исчезли приглашения. Он не оправдывался и не жаловался, и в этом была редкая мужественность.
Алин, не отдавая себе отчёта, начинала ждать его шагов в лавке. Она любила наблюдать, как он бережно берёт оправу, как будто в ней — не камень, а сердце.
Ей нравилось, когда он называл ее просто «мадемуазель Алин», и это звучало как доверие, а не как вежливость.
Когда же он однажды сказал:
— Я не богат, но я умею держать слово. Если вы доверите мне руку, я не позволю ей остаться пустой, — она долго молчала, а потом ответила:
— Я не ищу богатства. Я ищу человека, с кем можно не бояться правды.
Отец был вне себя.
— Ты хочешь быть графиней без состояния?
— Я хочу быть женой без фальши.
Несколько недель в доме Дюбуа царило молчание.
Но Этьен не отступил. Он пришёл вновь, с бумагами и с ясным планом — не мечтателем, а человеком дела. Он расписал всё до последней мелочи: доли, имущество, расходы, и что долгов нет. Даже предложил ювелиру долевое участие в будущем имении — если тот пожелает.
Месье Дюбуа, вздохнув, сказал:
— Видно, этот дворянин умеет не только поклоняться, но и считать. Ну что ж. Лучше уж отдать дочь честному бедняку, чем богатому дураку.
Свадьба прошла скромно, без придворных, но с большим количеством улыбок.
Алин выглядела не как ювелирная работа, а как мастерская в полном порядке — тихая, собранная, сияющая изнутри.
Этьен, держа её за руку, сказал:
— Если нас будут осуждать, значит, у нас получилось быть вместе.
Через неделю они уехали из Парижа — не в роскошь, а в жизнь.
И там, где заканчивалась брусчатка, начиналась их история.
ЧАСТЬ 1. ПОМЕСТЬЕ «КЛЕРЬЕР»: РЕВИЗИЯ МЕЧТЫ
Карета остановилась с протяжным вздохом, словно и сама понимала: дальше начинается не путешествие, а испытание.
Этьен вышел первым, подал руку жене, и оба на мгновение замерли — перед ними лежало их будущее, обшарпанное, но своё.
— Ну, у нас хотя бы есть крыша, — сказала Алин, улыбаясь больше для мужа, чем для себя.
— И семь дыр в придачу, — уточнил он. — Но ведь главное — фундамент, не правда ли?
Поместье Клерьер не блистало — оно терпеливо ожидало, пока в нём снова начнут жить. Дом был уставшим, сад зарос крапивой, а в колодце сидела жаба, которая, кажется, считала себя хозяйкой.
Но в воздухе уже чувствовалось то редкое спокойствие, которое даётся людям, готовым всё начинать с нуля.
— Что скажешь? — спросил Этьен, обводя взглядом двор.
— Скажу, что это не руины, — ответила Алин. — Это заготовка под будущее.
Он рассмеялся, впервые за день по-настоящему.
— Значит, начнём с ревизии?
— Начни с крыши, а я с кухни. Каждый при своём.
День прошёл в трудах: Этьен осматривал амбары, писал что-то в тетрадь строгими линиями, а Алин, засучив рукава, натирала медный котёл, как будто хотела вернуть ему память о прежнем блеске.
— Наш первый капитал, — сказала она, когда тот засиял.
— Ты собираешься варить золото?
— Масло. Золото мы уже нашли, — кивнула она на солнце, пробивавшееся сквозь трещины в крыше.
Вечером, когда утихли звуки труда, они сидели на крыльце, смотрели, как небо краснеет над лугами, и молчали — не от усталости, а от тихого счастья, что всё это теперь их.
— Ты не жалеешь, что пошла за мной? — спросил он.
— Я жалею только о том, что не встретила тебя раньше, — ответила Алин. — Тогда, может быть, у нас было бы на одну дыру меньше.
Он накрыл её ладонь своей.
Мир вокруг пах сыростью и клевером, дом покачивался от ветра, но впервые за долгое время оба чувствовали устойчивость.
Ни титула, ни богатства, ни уверенности в завтрашнем дне — зато было утро, крыша и двое, которые решили, что любовь — это не балы, а совместная уборка чердака.
ЧАСТЬ 2. ФЕРМА ВМЕСТО ФРАКОВ
Первое утро в «Клерьере» началось с тумана и коровы, которая категорически отказывалась признавать власть новых хозяев.
— Она смотрит на меня как на налог, — вздохнул Этьен, стоя у загона.
— Привыкай, — ответила Алин. — Земля, скот и мужья всегда требуют терпения.
Жизнь на ферме не обещала лёгкости.
Колодец кашлял, словно старый чиновник, крыша протекала в самых философских местах, а единственный батрак исчез в ту же ночь, когда услышал, что граф собирается пахать сам.
Этьен не унывал. Он составил план: где копать, где чинить, а когда молиться. Алин — свой: что варить, что продавать, кого подкармливать, а кого благодарить только взглядом. С утра до вечера они трудились вдвоём, иногда споря, но чаще смеясь.
— Я думал, что титул — это привилегии, — бурчал Этьен, чиня забор.
— А оказалось — привычка доводить начатое до конца, — спокойно отвечала она, ставя опару для хлеба.
К вечеру их руки пахли деревом, молоком и вином. Дом, ещё вчера пустой, теперь звучал звоном посуды, голосами, ароматом тушёного мяса — и впервые напоминал не руины, а обжитое место.
Иногда Алин, устав, присаживалась на ступени и смотрела на мужа: как он вычерчивает линии будущих грядок, сосредоточенный и упрямый, с прилипшей прядью волос на лбу. Она думала, что благородство — это не родословная, а то, как человек держит мотыгу.
— Ты уверен, что мы не сошли с ума? — спросила она как-то вечером, когда ветер шумел в камышах.
— Возможно, — сказал он. — Но сходим с ума мы грамотно. Я рассчитал.
Они оба смеялись — тихо, почти шёпотом, чтобы не вспугнуть это хрупкое счастье, в котором грязь под ногтями не мешала чувству собственного достоинства.
Через месяц в амбаре появился первый сыр. Его вкус оказался немного горьковат, зато честен — как их жизнь.
Алин аккуратно завязала на нём ленточку и сказала:
— Вот и наше первое дитя. Без титула, но с характером.
Этьен посмотрел на неё и улыбнулся:
— Если б все графини были такими хозяйственными, Версаль стал бы фермой.— А если бы все графы меньше философствовали, фермы стали бы Версалем.
Они сидели за столом, слушали, как потрескивает свеча, и знали: впереди будут не только удачи. Но там, где один дом держат двое — не по долгу, а по любви, — даже ветер дует осторожно.
ЧАСТЬ 3. МАГАЗИНЧИК «ПРЕЛЮ»
Первый снег в Сен-Сире лёг тихо, будто убаюкивая сонный город.
Алин стояла у окна и наблюдала, как на белом фоне проступают очертания лавок, дым из труб и редкие фигуры прохожих.
— Этьен, — сказала она, не оборачиваясь, — у меня идея.
— Опасное начало, — ответил он, отрываясь от счетов. — Сколько она будет стоить?
— Доску, мел и немного смелости.
Так родилась лавка «Прелю» — их первая попытка выйти за ворота Клерьера.
Маленькое помещение с узким окошком и низкой дверью в центре Сен-Сира. На вывеске, нарисованной Алин собственноручно, красовался клевер с тремя листьями и надпись аккуратным почерком:
«Масло — честное. Сыр — без слабостей. Мёд — от самых трудолюбивых пчел.»
В первый день покупателей не было. Во второй — пришла соседка купить соль и осталась на час расспрашивать, «как это, графиня за прилавком».
На третий — заглянули дети, привлечённые запахом свежего хлеба.
На четвёртый — сам месье Фош, землемер, и купил банку мёда, вздохнув:
— Если в Версале так не умеют, значит, зря они зовутся дворянами.
Слухи разошлись быстро.
Люди приходили не только за продуктами, но и за любопытством: увидеть, как благородная дама заворачивает сыр, и как её муж, разорившийся граф, спокойно взвешивает масло, проверяя точность весов с видом человека, который всё ещё умеет командовать полком, но теперь — сливочным.
— Они нас обсуждают, — заметил Этьен вечером.
— Пусть, — ответила Алин. — Главное, чтобы покупали.
Он посмотрел на жену, на её руки, испачканные мукой, на глаза, в которых отражался свет свечи, и вдруг понял, что впервые в жизни доволен своим положением — пусть без придворных, зато с женщиной, которая делает любой труд благородным.
Иногда она выходила из лавки на улицу и смотрела, как в закатном свете снег превращается в крошечные кристаллы.
«Каждый из них стоит дороже бриллианта, — думала она, — потому что тает не от жары, а от человеческого дыхания».
К весне «Прелю» знали уже во всём Сен-Сире. Слуги дворян приносили заказы, повара из Версаля просили масло «по образцу мадам де Вальмон», а кто-то даже предложил открыть вторую лавку — «для удобства королевских кухонь».
Этьен усмехнулся:
— Началось. Теперь нас назовут поставщиками.
— А ведь мы просто честно варим сыр, — ответила Алин. — Выходит, это редкость.
И на двери лавки появилось новое объявление, написанное мелом:
«Качество — наш титул.»
ЧАСТЬ 4. СЕТЬ «ЛУГ КОРОЛЯ»
Весна принесла не только цветы, но и… деловые предложения.
Однажды в «Прелю» вошёл мужчина с выправкой человека, привыкшего отдавать приказы даже собственной шляпе.
— Мадам де Вальмон? — спросил он, отряхивая перчатки.
— Пока что — просто Алин, — ответила она.
— Тогда, мадам Алин, Его Светлость герцог де Сомюр интересуется, не вы ли снабжаете Сен-Сир тем маслом, которое не горчит даже через неделю?
— Я, — спокойно ответила она. — Но герцогу стоит знать, что секрет — не в рецепте, а в добросовестности.
— Тем лучше, — усмехнулся посланник. — Её, кажется, нынче не поставляют никуда.
Через месяц практически у ворот Версаля открылась вторая лавка — «Луг короля». Над входом висел тот же знак, что и над «Прелю» — клевер из трёх листьев, а на полках стояли пузатые глиняные кувшины с маслом, аккуратные сыры и банки янтарного мёда.
Слуги, повара, экономки — вся «нижняя знать» двора — приходили туда как на праздник. Кто за продуктами, кто за вестями, кто просто — посмотреть на «ту самую мадам, что посмела обойти Версаль по вкусу».
Этьен наблюдал за всем сдержанно, но с гордостью, будто не лавку открыл, а крепость отстоял.
— Ты понимаешь, что теперь о нас будут судачить? — спросил он однажды.
— Пусть. Главное, чтобы правильно выговаривали фамилию, — ответила Алин, завязывая ленту на корзине.
И действительно, сплетни поползли по дворцу.
Одни говорили, что мадам де Вальмон «опускает графский род до уровня лавки».
Другие — что наоборот, «возвышает лавку до уровня Версаля».
Кузина Этьена, мадам де Шавронн, в письме выразилась особенно изящно:
«Милая Алин, вы, должно быть, первая графиня, у которой в наследстве больше масла, чем жемчуга.»
Алин не обиделась. Она просто аккуратно повесила на витрину табличку: «Жемчуг — редкость, масло — необходимость.»
Тем временем дела шли в гору. Третью лавку открыли в самом Париже. Этьен занимался поставками, Алин — вкусом и порядком. Каждый вечер они подводили итоги — не ради богатства, а ради ясности.
— Как ты думаешь, — сказала она однажды, наливая чай, — что скажут о нас хроники?
— Что граф де Вальмон лишился богатства, но приобрёл совесть.
— А его жена?
— А его жена научила Версаль разбираться в честном масле.
Он сказал это не шутя, и Алин впервые за долгое время замолчала от волнения.
В тот вечер они сидели у камина, и свет пламени отражался в её волосах так, будто огонь признал в ней родню.
Снаружи гудел город, где шептались о новой моде — «масло от мадам де Вальмон». А где-то далеко, за воротами дворца, Людовик XIV как раз жаловался повару, что «масло нынче всё какое-то безвкусное».
Месье Фош, старый землемер, что время от времени приезжал к ним с советами, сказал тогда:
— Вы смеётесь, но скоро до самого двора дойдёт, чьё масло «без воды».
И оказался прав.
ЧАСТЬ 5. ЗАСУХА И ИЗОБИЛИЕ
Лето выдалось таким сухим, что даже рыбы в реке начали мечтать о дожде.
Дожди прошли стороной, река обмелела, и вся округа заговорила одним словом — «бедствие». Поля выгорали, скот худел, на рынках всё чаще слышался не торг, а вздох.
В лавке «Луг короля» покупатели стали появляться чаще — не ради покупок, а ради надежды.
— Мадам де Вальмон, говорят, у вас травы всё ещё зеленеют? — спрашивали одни.
— У вас коровы не пали? — тревожно шептали другие.
Алин отвечала мягко, но твёрдо:
— Мы готовились не к урожаю, а к временам, когда его не будет.
Ещё весной Этьен настоял на глубоком дренировании полей и запасе сена «на два года вперёд».
Фош посмеивался, соседи считали это излишеством.
Теперь же те же соседи стояли у ворот Клерьера, снимая шляпы.
— Мы не богаты, — говорил Этьен, — но у нас достаточно, чтобы делиться.
Он раздавал корм и зерно по справедливой цене — не в убыток, но и не в наживу.
«Пусть нам вернут благодарностью, а не монетой,» — сказала Алин, записывая расходы в тетрадь.
Однажды вечером в их двор заехала карета с гербом. Из неё вышел человек в тёмно-зелёной ливрее и произнёс:
— По поручению Управления королевских доменов. Нам велено узнать, каким чудом одно поместье цветёт, когда другие умирают.
Этьен пригласил его в дом, показал колодцы, запасы, поля с клевером, пасеку. Посланник всё записывал и наконец сказал:
— Если бы королевство управляли так, как ваш двор, Его Величество спал бы спокойнее.
Через неделю в «Луг короля» пришёл новый заказ — не через посредников, а с печатью дворцового хозяйственного управления. Сыр, масло и мёд де Вальмонов стали поступать на столы Версаля. Никто из них не удивился: они знали, что настоящие чудеса не падают с неба — они вырастают из труда и здравого смысла.
А когда осенью наконец прошёл первый дождь, Алин стояла на пороге, вдыхала запах мокрой земли и сказала:
— Видишь, теперь дождь пришёл сам.
Этьен улыбнулся:
— Он просто узнал, где ему рады.
ЧАСТЬ 6. ПРИГЛАШЕНИЕ КО ДВОРУ
В один из прохладных октябрьских дней, когда клены уже осыпали аллею Клерьера, во двор въехала карета с гербом, на котором золотился солнечный луч и пчёлы — символ короля.
На ступеньках появился офицер в бело-золотом мундире.
— Мадам де Вальмон? — произнёс он с безупречным поклоном.
Алин отложила корзину с яблоками и вытерла руки о передник.
— Я — мадам де Вальмон. А кто спрашивает?
Офицер улыбнулся.
— Его Величество желает видеть вас и вашего супруга.
— Король? — уточнила она спокойно. — Или кто-то от его имени?
— Сам Людовик Четырнадцатый.
Алин, не теряя самообладания, кивнула:
— Что ж. Передайте Его Величеству, что для визита мне потребуется два дня.
— Для чего, мадам?
— Чтобы отстирать платье.
Через два дня они стояли у ворот Версаля.
Этьен — в камзоле, сшитом по старому покрою, но безупречно чистом; Алин — в светлом платье с вышивкой в виде клевера, без жемчуга, но с осанкой женщины, которая умеет держать не только корзину, но и слово.
Залы Версаля сверкали, как зеркало, в котором отражается тщеславие всей Франции.
Придворные шептались: «Это они? Те самые, что поставляют масло?»
Кто-то усмехался: «Граф и графиня-лавочники!»
А кто-то смотрел с интересом — потому что в глазах этих «лавочников» было что-то, чего во дворце давно не видели: спокойствие.
И вот они предстали перед самим королём.
Людовик XIV сидел на троне — усталый, безупречный, прекрасный как закат, который знает себе цену.
— Подойдите, — сказал он.
Они подошли.
— Мне доложили, что именно вы спасли Сен-Сир от голода. Как вам это удалось?
Этьен склонил голову:
— Трудом и упрямством, Ваше Величество.
Алин добавила тихо:
— И немного здравым смыслом. Иногда он полезнее чудес.
Король улыбнулся уголком губ.
— Любопытная формула. А правда ли, мадам, что вы держите лавку?
— Правда, сир.
— И что ваш муж, граф, сам торгует маслом?
— Иногда. Хотя больше торгуемся мы друг с другом, — ответила она спокойно.
По залу пробежал лёгкий смех. Даже у Людовика глаза потеплели.
— Что ж, — сказал он, — если все лавки во Франции будут столь же честны, мне придётся распустить совет министров.
Он повернулся к секретарю:
— Записать: поместью Клерьер присвоить звание королевского поставщика продовольствия.
— И ещё, — добавил он, взглянув на Алин, — мадам де Вальмон, я редко восхищаюсь людьми, у которых нет придворных манер. Но вы, похоже, нашли способ говорить истину — и при этом не раздражать. Это редкий дар.
Алин поклонилась.
— Сир, я просто привыкла обращаться с тем, что легко портится: с маслом, с хлебом… и с правдой.
Король рассмеялся.
— Вот уж воистину достойный ответ.
Он поднялся и протянул ей руку.
— Франции нужны такие люди, мадам. Умейте не терять простоты — даже теперь, когда она официально вам разрешена.
Вечером, возвращаясь домой, Алин сказала:
— Странное чувство — когда тебе жмут руку, а ты думаешь о том, не сгорел ли пирог в печи.
Этьен рассмеялся.
— Вот потому ты и понравилась королю. Он, кажется, тоже устал от того, что всё вокруг пахнет не хлебом, а притворством.
Она посмотрела на мужа — и в её взгляде было то же, что в первый день, когда они приехали в Клерьер: спокойствие и уверенность, что судьба — не случайность, а результат последовательной работы сердца и ума.
ЧАСТЬ 7. КЛЕВЕР НА ГЕРБЕ
Зимой Клерьер дышал медленно, как старый кот у очага.
Снег лежал ровно, крыша больше не протекала, и даже жаба в колодце, кажется, смирилась с новым порядком.
Алин вставала рано, разжигала камин, варила кофе и слушала, как в доме щёлкают стены — будто кто-то шепчет: «всё хорошо».
С того самого дня, когда они вернулись из Версаля, их жизнь изменилась не внешне, а по ощущению.
Королевская грамота с гербом и печатью висела над очагом — не для гордости, а чтобы напоминать: иногда правда и труд действительно вознаграждаются, пусть и не сразу.
На следующее утро после приезда к ним пришёл старый гравёр из Сен-Сира — принёс эскиз нового герба. В центре — три листа клевера и над ними маленькая пчела.
Этьен долго смотрел, потом улыбнулся:
— Пчела — от Его Величества, клевер — от нас.
— А где место для совести? — спросила Алин.
— Она внутри щита, — ответил гравёр. — Её не рисуют, но без неё герб не держится.
Так появился новый символ рода де Вальмонов. Не мечи, не короны, не львы — а клевер, знак простоты и живучести. И, как пошутила Алин, «три листа — мы, труд, и немного удачи».
Весной они устроили праздник для работников, соседей и всех, кто помогал им на пути. Без парада, без сановников — только хлеб, мёд, музыка и смех. Мальчишки запускали по ручью бумажные кораблики с клеймом «Луг короля», а женщины танцевали между рядами яблонь, уже покрытых белыми цветами.
Этьен стоял рядом с женой и смотрел, как вечер опускается на поля.
— Помнишь, ты говорила, что счастье пахнет мукой и терпением?
— Помню.
— А теперь?
— Теперь оно пахнет клевером и домом.
Он обнял её за плечи.
— Знаешь, если бы кто-нибудь сказал мне десять лет назад, что я променяю Версаль на ферму, я бы рассмеялся.
— И всё же, — ответила она, — ты сделал правильный обмен. Там — золото на стенах, а здесь — золото в сердце.
Они стояли молча, слушая, как звенят в траве кузнечики, и как на ветру качаются клеверные поля — тихо, благодарно, будто кланяясь тем, кто дал им жизнь.
Поздно вечером Алин открыла окно, впустила прохладный воздух и посмотрела на герб над очагом.
Три листа, одна пчела, свет свечи.
И подумала:
«Если правда — самое редкое украшение, то мы, пожалуй, неплохие ювелиры судьбы».
С тех пор в Сен-Сире, рассказывая детям сказку о мадам де Вальмон и её графе, добавляют:
«Это была та самая любовь, что держится на честном хлебе, добром сердце и немного — на клевере».