Мы решили прожить оставшиеся дни по-максимуму — тихо, обычно, но с особым чувством. После его предложения ничего внешне не изменилось: те же прогулки, те же ужины на балконе, те же разговоры о будущем. Но внутри было другое. Ощущение, что мы уже давно семья, вернулось — то самое, что поселилось во мне ещё в первую неделю моего приезда.
Я уезжала из Турции, но внутри было всё, только не спокойствие. Нервный ком в горле, предательская дрожь в руках. В день отъезда ниоткуда поднялась буря, море заволокло туманом что его и след простыл, в окна завывал ветер, мелкие вещи и мусор вскинуло потоком ветра, электричество вырубило. Мы еле добрались до автовокзала, потерянные, уставшие.
Гекхан посадил меня на автобус — мы оба еле держались. Словно что-то внутри трещало от натянутой тишины. Два отказа в ВНЖ подряд. Последний день моего безвиза. Никакой уверенности что увидимся скоро.
Он смотрел на меня, как будто запоминал лицо. Я пыталась улыбнуться, но вышла кривая гримаса вперемешку со слезами. Он проводил меня до кресла, ни объятий, ни поцелуя, едва успел выскочить… Я села, дверь захлопнулась, и сердце оборвалось.
Ночь прошла, будто кто-то выкинул её из памяти. Я просто уснула. Просто исчезла. Проснулась уже под серым небом, накрапывающим дождем перед автовокзалом, и перепрыгнула в хаваист до аэропорта, с ощущением, что и не уезжала вовсе отсюда. Как в дурном сне: одно и то же место, но с другим смыслом.
Я получила посадочный, прошла вперёд — и вот он, паспортный контроль. Ряд стеклянных кабинок, равнодушные лица сотрудников, позади — лишь рюкзак и вся моя усталость.
Они спросили:
— У вас есть вид на жительство?
Я честно ответила — нет, и показала бумагу. В ней чёрным по белому: отказ и десять дней на выезд. Казалось бы — всё логично. Но офицера что-то смутило. И меня... развернули. Холодно, сухо. Ни слова лишнего.
Мне поставили какой-то странный штамп прямо на билет — как клеймо. И отправили в окно миграции, где решают судьбы. В прямом смысле. Голова гудела, сердце стучало где-то в горле, а внутри только один вопрос: что я сделала не так?
Очередь. Вокруг — такие же потерянные, с бумажками, чемоданами, с паникой в глазах, сидят пересчитывают штрафы, деньги. Я пыталась быть спокойной. Написала Гекхану — зря. Он начал меня успокаивать, но было видно, что сам на грани. А я не могла даже дышать ровно.
В окне — женщина. Вроде обычная, но казалось, что именно она решает, буду ли я в следующий раз видеть Турцию, и когда. Она набрала номер, поговорила. Второй звонок. Минуты тянулись, как годы. А потом — штамп. Глухой, резкий, но в нём было что-то спасительное. Меня отпустили. Штрафов нет. Запретов нет. Свободна.
Я уточнила — точно ли всё в порядке? Точно ли не будет проблем на въезде? Она что-то пробормотала... Я не поверила, но не стала спорить. Просто побежала. Через весь аэропорт. Со штампами, с билетом, с выжатыми нервами — как загнанный зверь.
Паспортный контроль, беготня, очередь — уже в тумане. Я просто помню, как зашла в самолёт и вырубилась. Где-то рядом кричали дети — мне всегда достаётся это "особое место", даже если ребёнок один на весь рейс. Но я уже ничего не чувствовала.
Я выдохнула. Я лечу домой.
Пусть не туда, где хотела бы быть.
Но хотя бы в сторону определённости.
Я улетела.
Самолёт унёс меня в снежную зиму, а вместе с ним — и отсчёт моих дней. По календарю оказалось, что для нового безвизового въезда мне нужно не девяносто, а два месяца. Два месяца… они растянулись в бесконечность.
Мы жили по видеосвязи. Он приходил с работы и набирал мне — я запиралась в зале и часами мы болтали. Я показывала ему, как снег ложится на крыши, как магазины наряжаются к Новому году, как улицы полнятся запахом мандаринов и елок, и шумом праздничной суеты. Он рассказывал как все ждут моего возвращения на работе, что наверно все уши им прожужжал про меня, и про то как скучает. Что продал мотобайк, и купил машину. Что встретит меня на ней. Иногда мы смеялись до слёз, иногда сидели в тишине, просто глядя друг на друга в экран. Он слушал мои рассказы о том, как мы ночуем в коридоре из-за сирен, и пытался шутить, чтобы отвлечь меня, но я видела, как в его глазах всё чаще отражается тревога за меня. Он так сожалел что не мог забрать меня сейчас, чтоб я была в безопасности.
Он старался ускорить наше воссоединение. Впервые я услышала от него о «визовом вызове» — какой-то странной бумаге, о которой нигде не писали, но он верил, что это наш шанс. Пока он ходил по инстанциям, я суетилась в России. Мне нужно было собрать кучу справок, половина которых называлась непонятно как. Я путалась, звонила в разные службы, задавала глупые вопросы. Но, к моему удивлению, мне никто не хамил и не отмахивался. Наоборот, люди улыбались, желали удачи и с какой-то особой теплотой относились к моему «замуж за турка». Казалось, что даже чужие люди верят в нашу историю.
А мы тем временем мечтали. Болтали о свадьбе, фотосессии, медовом месяце. Он хотел просто росписи — а летом, может быть, свадьбы на берегу моря, в Алании. Мы даже строили планы улететь в Таиланд или Болгарию, но всё упиралось в его работу: отпуск давали редко и ненадолго.
О его решении жениться пока знали только приехавшие погостить к нему сестры и родители. Но я ещё не была знакома ни с его роднёй, ни он — с моей. Это всё только предстояло. И в этом тоже была особая интрига.
Два месяца прошли в чемоданах. В каждом моём дне звучала тихая считалка: «ещё столько-то ночей до встречи». Я купила простое белое платье — для нашей скромной росписи, туфли, впихнула самое ценное - папку с документами. Сложила это в рюкзак ручной клади и, с замирающим сердцем, полетела к нему.
Самолёт взлетел над заснеженной Россией, а я закрыла глаза и подумала:
«Я лечу не просто к нему. Я лечу к новой жизни».